— Дора, кто дал тебе браслет с волчьими зубами?

Дора посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который стучит в дверь, которую нельзя открывать. Потом посмотрела на Миру.

— Хозяйка. Когда Мира родилась. Сказала — на удачу.

— А когда хозяйка ушла, браслет остался на тебе?

Дора не ответила. Она наклонила голову и стала смотреть на свои руки. На левом запястье под кружевом манжета браслета не было. Я отметила это и не стала давить.

— Спасибо за кашу, — сказала я. — Лучика я покормлю сама.

Дора кивнула, забрала пустой поднос и вышла. Я дождалась, пока шаги стихнут, и повернулась к Мире.

— Мира. Твоя мама дала Доре браслет, когда ты родилась. Потом твоя мама ушла. Браслет остался у Доры. Так?

Мира кивнула. Уголек у нее в руке треснул, и она положила оба куска на пол.

— Я хотела спросить у папы. Я спросила, а он сказал: «Не при мне».

Я взяла ее за плечо и на секунду прижала к себе. Мне было двадцать девять лет, у меня не было своих детей, и я точно знала, что не заменю ей мать, и потому могла позволить себе посмотреть ей в глаза и не соврать.

— Сейчас я поговорю с твоим отцом. Не про браслет. Про то, что эту тень нужно срисовать второй раз, чтобы он увидел.

— Таис, — сказала Мира. — Он увидит и не скажет «не при мне». Он скажет «при мне». Но ты не бойся. Он тебя не ударит.

Я выдохнула. От того, что девятилетняя дочь альфы предупреждает чужую женщину: он тебя не ударит. И от того, что я ей верю.

Я встала, одернула юбку и пошла по коридору в кабинет. В кабинете было накурено — Марек курил трубку, хотя я не видела у него трубки ни разу. Он сидел за столом, и на столе перед ним лежала раскрытая книга расходов. Я положила перед ним четыре предмета: перевязку для Лучика, связку пустырника с узлом на правом конце, банку с присыпкой и тетрадь прежней хозяйки, закрытую на крючок.

— Садись, — сказал он.

— Стою, — ответила я. — Я пришла показать тебе четыре вещи. Перевязку носить, пока кожа не сойдется. Присыпку сыпать утром и вечером, без меда. Отвар давать Лучику перед сном, не Мире, потому что Мира старше и считает себя взрослой, а старшие не любят сон-отвар. Тетрадь прочитать самому и решить, что с ней делать.

Он смотрел на тетрадь. У него побелели костяшки пальцев на трубке.

— Я не открою ее при тебе, — сказал он.

— Твое право, — ответила я. — Как и мое не открывать твою книгу расходов без спроса. Но одну страницу ты прочитаешь вслух. На ней написано мое имя.

Тишина была такой, что я слышала, как у него в камине трещит полено.

— Через двенадцать дней приедет Ирма Вольская, — повторил он. — Она увидит эту стену и спросит, кто позволил няне рисовать в детской.