Тишина была как снег, который не падает.

Бронислав Карин побледнел. Ирма села, и я услышала, как у нее хрустнуло в спине. Самка с родовой булавкой смотрела в стол.

— Откуда у вас это письмо? — спросил Карин.

— Из кладовой, — сказала я. — Где ваш круг хранит свои доказательства.

Я встала. Забрала оба письма. Убрала в саквояж, под тряпицу, рядом с кольцом.

— Завтра, — сказала я, — я приведу сына. Он нарисует страх. И если совет не захочет его слышать, совету придется слышать меня.

Я вышла из залы. В коридоре стоял Лучик, босой, в длинной рубашке. Он держал угольный карандаш и смотрел на меня.

— Теть Таис, — сказал он. — Я нарисую.

Я взяла его за руку. Пальцы у него были холодные, но не дрожали.

— Завтра, — сказала я. — Сегодня каша с маком.

И мы пошли на кухню, где Дора уже грела молоко.

Кухня пахла молоком и подгорелой кашей. Дора стояла у печи, спиной ко мне, и мешала в котле так, будто хотела стереть с чугуна всю вчерашнюю ночь. Лучик забрался на лавку, прижал колени к груди и не отпускал мой подол. Угольный карандаш он спрятал в кулаке, как тайну.

Я сняла с гвоздя чистую тряпицу, обмотала ею клещики, сняла с полки глиняную миску. Дора обернулась, посмотрела на меня так, будто впервые видела, но ничего не сказала. Я насыпала в миску мака, плеснула теплого молока, добавила каплю меду из кувшина. Лучик потянулся к миске обеими руками.

— Теть Таис, — сказал он, — а страшное завтра?

— Завтра, — сказала я. — Сегодня мак.

Он кивнул и начал есть, аккуратно, без обычной торопливости. Я села рядом, на расстоянии ладони, и тоже положила руки на колени. Мне нужно было, чтобы он не видел моих пальцев. Они у меня подрагивали, и я не хотела, чтобы кто-нибудь это заметил.

Дора налила мне чай в ту же кружку с трещиной. Я подержала ее в обеих руках, потому что чай был горячий и потому что мне нужно было хоть что-то держать, кроме собственного лица.

— Они уехали? — спросила я.

— Нет, — сказала Дора. — Ждут ответа. У ворот.

Я кивнула. Значит, бумага осталась у Карина, совет висит, Ирма не уехала. Это хорошо. Мне нужно, чтобы Ирма ждала. Мне нужно, чтобы совет не успел придумать новую формулировку до утра.

В кухню вошла Мира. Босая, в длинной рубашке, с красными от бессонной ночи глазами. Она посмотрела на меня, потом на Лучика, потом на Дору.

— Можно, — сказала она, — я посижу тут?

Я подвинулась. Мира села рядом, теплая, пахнущая сном и мылом. Лучик протянул ей ложку с маком, и она лизнула, и сказала едва слышно:

— Сладкий.

Я смотрела на них и думала: вот мой дом. Не усадьба, не лечебная, не сторожка. Вот этот кусок стола, эта миска, этот мак. Если завтра совет прикажет мне уйти, я уведу Миру и Лучика с собой. Я согрешу против контракта, но не против них.