Вот так мой муж и остался на диване в зале, и остался на месяц, и ни он, ни я про это ни разу не заговорили.

Тёма первую неделю зовёт его дядей.

Он не боится, он просто держит дистанцию, как держат её трёхлетние: не подходит ближе, чем на два метра, наблюдает исподлобья, ходит по своим делам мимо и делает вид, что ему всё равно.

На четвёртый день он спрашивает у бабушки на кухне, думая, что его не слышно:

— Баб. А этот дядя тут будет жить?

— Пока будет.

— А он чей?

— Мамин, — говорит мама.

Тёма думает.

— А он умеет в машинки играть?

Про машинки я слышу из коридора, и стою и держусь за косяк, потому что у трёхлетнего человека есть только один критерий пригодности мужчины в доме, и он им сейчас воспользовался.

Артур умеет в машинки, в железную дорогу, в конструктор и, что окончательно решает дело, он умеет чинить те машинки, у которых отвалились колёса, а таких у Тёмы шесть штук, и они три года лежат в коробке «на потом».

Первое воскресенье они чинят их четыре часа подряд, на полу в зале, и мама два раза заходит и выходит, и на третий раз я вижу, что она стоит в дверях и вытирает глаза краем фартука, и мне приходится увести её на кухню.

— Ты чего?

— Ничего, — говорит мама. — Иди, у тебя там мужики заняты.

К концу второй недели «дядя» кончается.

Это происходит не в торжественный момент, а буднично, вечером, когда Тёма выходит из ванной в пижаме и кричит на всю квартиру:

— А кто мне будет читать?

— Я почитаю, — говорит Артур с дивана.

— Не-е. Пусть мама. — Пауза. — Ладно, ты почитай. Только не про крокодила, крокодил надоел.

Про папу он скажет только через месяц, Елене Сергеевне в саду, куда мы его в конце концов возвращаем, потому что жить в четырёх стенах ребёнку нельзя.

Елена Сергеевна потом расскажет мне сама, в раздевалке, шёпотом и со счастливым лицом:

— Он сегодня сказал: «За мной папа придёт». А потом подумал и добавил: «Он у меня новый».

Живём мы на мою зарплату.

Это надо проговорить, потому что это правда: мужчина тридцати шести лет, здоровый, с руками, не может официально работать, потому что у него нет ни паспорта, ни ИНН, ни трудовой книжки, и по документам его вообще нет на свете.

Первые дни его это подкашивает сильнее, чем всё остальное.

— Я тебе на шею сел, — говорит он на третий вечер.

— Ты мне не на шею сел, ты домой пришёл.

— Вась, не надо. Я взрослый мужик, я на диване в чужом зале сплю и ем на твои деньги.

— На наши.

— На твои, — говорит он. — У меня даже карты нет.

Решается это само и очень быстро, потому что дом старый, а мужик с руками в старом доме — это ценность, которая расходится по подъездам за неделю.