— Я болел.
— Долго?
— Долго, Тём. Очень долго.
Тёма подумал.
— А ты умеешь быть папой?
— Пока нет, — сказал Артур. — Я буду учиться.
Собаку мы завели в конце ноября, из приюта, взрослую, страшную, помесь непонятно чего с овчаркой, с одним рваным ухом. Тёма назвал её Ракетой. Она спит в коридоре и не пускает в квартиру никого, включая почтальона.
На кладбище я была последний раз в сентябре. Мы ездили туда вдвоём, и он полчаса стоял и читал своё имя на плите, а потом сказал, что плиту надо убирать, потому что за ней ухаживают, а это неправильно. Мы её и уберём, когда суд отменит решение.
А сегодня ночью у меня дежурство.
Я сплю с половины одиннадцатого, потому что вставать в час, и мне снится что-то бытовое и глупое, из чего я потом не вспомню ни кадра.
Сквозь сон я слышу, как в комнату кто-то заходит и садится на край кровати.
— Вась, — говорит он и трогает меня за плечо. — Вась. Телефон.
— Какой телефон.
— Твой телефон, Вась. Тебя вызывают.
Я открываю глаза.
В комнате темно, в коридоре горит лампочка, из-под двери тянет светом, в кухне звенит чайник, потому что он уже поставил. На стуле висит моя куртка, которую он с вечера повесил сушиться. Телефон правда звонит и правда мой, и на экране написано «приёмное».
Я сажусь на кровати, беру трубку и говорю: поняла, еду.
А он сидит рядом, живой, в растянутой футболке, и держит в кулаке мой василёк на цепочке.
Четыре года я не снимала его ни разу, даже в душе. А с сентября снимаю на ночь и кладу на тумбочку, и каждое утро забываю, и каждое утро мне его подают.
— Держи, — говорит он. — Опять забыла.