Я знаю, что он сейчас скажет, и он говорит именно это: камер на том отрезке нет ни одной, магазин снимает только кассу, посторонний мужчина к ребёнку не прикасался, никуда его не увозил и ничего ему не сделал, а слова «мамин знакомый» и «мороженое» в протоколе трёхлетнего свидетеля весят ровно ноль.
— Материал я оформлю, — говорит он. — И скажу вам как человек: это вам показали.
— Что показали?
— Что могут, — говорит участковый. — И что вы ничего не докажете.
Дома Тёма засыпает мгновенно, ещё до сказки, потому что нагулялся и наговорился, и во сне у него совершенно спокойное лицо.
Мама стоит в дверях детской и смотрит на него.
— Вась, — говорит она. — Я его завтра в сад не поведу.
— И послезавтра не поведёшь.
— И вообще не поведу, — говорит она. — Пока это не кончится, он из дома выходить будет только со мной за руку и только во двор.
Она уходит к себе, а я стою на кухне и смотрю на пакет, который так и стоит в углу с понедельника. Мёд в трёхлитровой банке, завёрнутой в газету, и рыба в пакете, и я его не выбросила, потому что руки не дошли.
Я набираю номер.
Он берёт трубку после второго гудка, и по фону слышно, что он не спит и что у него работает телевизор.
— Я вас слушаю, Василиса Андреевна.
— Я поняла, — говорю я.
— Ну и хорошо, — говорит Платон. — Мёд-то попробовали?
Глава 18
В четверг я иду в военный следственный отдел и первым делом сдаю там саму себя.
Заявление я пишу в среду ночью, от руки, потому что печатать у меня не получается: пальцы попадают не туда. Четыре листа. Первые три идут легко, они про факты, а четвёртый я переписываю трижды.
На четвёртом листе написано, каким образом мною был получен биологический материал, у кого, когда, в каком помещении и при каких обстоятельствах. Там же написано, что письменного согласия пациента у меня нет и что я это понимала.
Мама заходит на кухню в два часа ночи, читает у меня через плечо первый абзац четвёртого листа и садится напротив.
— Вась. Ты понимаешь, что ты этим себя топишь?
— Понимаю.
— А без этого никак?
— Никак, — говорю я.
Она сидит ещё немного, потом встаёт, наливает мне чаю и уходит спать.
Кабинет четырнадцать на втором этаже, в конце коридора, слева от лестницы.
Следователь Гущин, Евгений Борисович, лет сорока семи, в форме без кителя, с расстёгнутым воротом, показывает мне на стул, забирает четыре листа и говорит:
— Сидите молча, пожалуйста. Я читать буду.
Он читает двадцать две минуты, и я знаю, что двадцать две, потому что смотрю на часы у него за спиной. Он не задаёт ни одного вопроса и ни разу не поднимает глаз. Один раз он поправляет коврик для мыши, чтобы тот лежал ровно по краю стола, потом ещё раз, и я понимаю, что он делает это постоянно, не замечая.