— А ты чей папа?
Артур молчит.
Он стоит над песочницей, большой, в тёмной куртке, с рубцами на половине лица, и молчит так долго, что я успеваю пожалеть обо всём, что сделала за последний месяц.
— Ничей, — говорит он наконец.
— Так не бывает, — говорит Тёма, вылезает из песочницы и берёт его за палец.
Глава 14
Он звонит в девять вечера с незнакомого номера и представляется так, что мне становится смешно и страшно одновременно.
— Здравствуйте, это Илья. Заваркин.
— Я поняла.
— Я с хозяйкиного звоню, — говорит он. — Мы тут комнату снимаем, пока Сима лежит. Своего-то у меня нет. — он молчит секунду. — Я вам чего звоню. Вы мне про него расскажите.
— Про кого?
— Про мужа вашего, — говорит он. — Не про то, что он ваш муж и что я на него похож. А какой он был. Что любил, что говорил, чего боялся. Я всю ночь не спал, про это думаю.
Мы встречаемся на следующий день в сквере у автовокзала, потому что это единственное место в городе, где нас никто не знает.
Он покупает в киоске два кофе и приносит их, держа оба стакана в одной руке, и садится на скамейку не рядом, а через полметра.
— Ну, — говорит он. — Рассказывайте.
И я рассказываю.
— Он не выносил, когда с ним говорили свысока. Его два раза чуть не выперли со службы за это.
— За что конкретно?
— За то, что отвечал. Он не умел молчать, когда его унижали, и не умел просить. Вообще ничего не просил. Ему проще было сделать самому, криво и молча, чем один раз попросить.
— Это плохо, — говорит он.
— Это невыносимо. Я с ним из-за этого двенадцать лет ругалась.
Он усмехается в стакан, и я вижу, что усмехается он правой половиной лица, потому что левая после ожога плохо его слушается.
— Дальше.
— Он не мог спать в тишине. Всегда включал что-нибудь бубнящее: телевизор, радио, что угодно, лишь бы говорили. Я к этому привыкала полгода.
— А ел чего?
— Гречку с тушёнкой и с луком, — говорю я. — Лук он жарил до черноты. У него так отец делал.
Он замирает со стаканом у рта и не пьёт.
— До черноты, — повторяет он.
— До угольков. Я ему говорила, что это горелое и что так нельзя.
— Сима мне то же самое говорит, — произносит он очень медленно. — Слово в слово. Что горелое и что так нельзя.
Мимо нас проходит женщина с двумя сумками и роняет одну, и он встаёт, поднимает её и подаёт, и женщина благодарит, и он садится обратно, и всё это время у него совершенно пустое лицо.
— А вы чего любите? — спрашиваю я.
— Я?
— Вы.
Он думает дольше, чем нужно на такой вопрос.
— Руками чего-нибудь делать. — говорит он наконец. — Я у нас в деревне всем всё чиню, у меня очередь на два месяца вперёд. Замки, проводку, движки. Мне за это молоком носят и рыбой.