На фотографии стоит женщина в летнем платье и смеётся прямо в объектив, У неё в руке пучок васильков, и она держит его вниз головками, как держат веник.
Я сижу за баней в грязи и смотрю на эту фотографию, и у меня внутри начинают подниматься воспоминания, как запахи. Картинок нет ни одной.
Больничный коридор, в котором пахнет хлоркой и жареным луком из буфета, потому что кухня внизу и вытяжка идёт по лестнице. Мокрые волосы, от которых тянет миндалём и чем-то горьким, и у этой горечи есть название, я его когда-то знал. Дым и жар, и от них тоже ни одной картинки, только то, что мне было очень страшно.
А потом приходят руки: короткие ногти, состриженные под корень, обветренные костяшки, и то, как эти руки берут мою ладонь и кладут себе на бок, туда, где под пальцем идёт старый рубец.
Это она делала в перевязочной три недели назад, а помнится оно так, будто до того уже было.
Я смотрю на буквы и цифры на пластинке, и я их знаю.
Я снимаю с шеи Симин крестик на верёвочке, надеваю шнурок с пластинкой и застёгиваю ворот.
А потом говорю:
— Вася.
И как-то выходит это слово изнутри так легко, как будто оно там сидело глубоко, и хотело вырваться долго долго.
Глава 22 АРТУР
Я вхожу в дом в сапогах, чего у нас делать нельзя, и кладу на стол между кастрюлей и хлебницей три вещи: обгоревший лоскут, пластинку на шнурке и фотографию женщины с васильками.
Сима стоит у плиты с ковшом в руке и оборачивается не сразу.
Она очень аккуратно ставит ковш на конфорку и берётся обеими руками за край стола.
— Платон, — говорю я в сторону горницы. — Иди сюда.
Он выходит, вытирая руки о полотенце, смотрит на стол и на меня, и лицо у него не меняется вообще.
— Ну и чего? — говорит он.
— Это откуда у тебя под берёзой?
— Так твоё же, — говорит Платон спокойно. — Что при тебе было, то я и закопал. Не выбрасывать же.
— А почему закопал?
— А куда мне это девать было? — он вешает полотенце на спинку стула. — Ты в бинтах лежал, тебя мазали, выл по ночам. Я тебе должен был это на тумбочку положить?
— Ты мне это должен был отдать, когда я в себя пришёл.
— Ты в себя год приходил, — говорит Платон. — И ничего не помнил, и не спрашивал. Тебе имя дали, тебя выходили, за тебя семьдесят тысяч отдали за одну только кожу. Ты бы что с этой железкой делал? Плакал бы над ней?
Он говорит это почти по-доброму, и на любую его фразу можно кивнуть, потому что в каждой по отдельности есть смысл.
Я беру со стола фотографию и показываю ему.
— Кто это?
— Понятия не имею, — говорит Платон.
— Сима, — говорю я. — Кто это?
Сима стоит, вцепившись в стол, и молчит, и Ульяна выглядывает из-за занавески и смотрит на нас.