— Уля, иди к себе, — говорит Сима не своим голосом.

Девочка уходит.

— Я сегодня утром слышал, что вы вчера ночью на кухне говорили, — говорю я. — Я в сенях стоял и всё слышал.

Сима наконец садится на табуретку, потому что стоять она уже не может.

— Ульяна не моя, — говорю я. — И Никита не мой.

— Илья, — говорит Платон.

— Не Илья, — говорю я и кладу палец на пластинку. — Тут шесть цифр, и я их знаю наизусть, я их сегодня утром вслух сказал раньше, чем прочитал. Я не Илья, Платон, и ты это прекрасно знаешь уже как четыре года.

В доме делается очень тихо, и слышно, как в подполе капает.

— Ну знаю, — говорит Платон.

Он это произносит так же спокойно, как всё остальное, и садится напротив меня, берёт со стола пластинку, и вертит её в пальцах.

— И что теперь? Ты меня бить будешь?

— Расскажи мне, как было.

— Как было, так и было, — говорит Платон. — Я тебя вывез. Ты бы там сдох, тебя все бросили, и свои бросили. Я тебя привёз, полгода мы тебя вытаскивали, и Сима тебе горшки выносила, между прочим, в девятнадцать лет. А потом она забеременела, в деревне надо было как-то жить, и я подумал: вот лежит мужик, у которого ни имени, ни родни, ни памяти. И тебе хорошо, и нам хорошо.

— Мне хорошо.

— А что, плохо? — говорит он и первый раз повышает голос на четверть тона. — Ты дом получил, бабу молодую, детей, работу руками, уважение по деревне. Тебя тут все зовут по имени-отчеству, ты это понимаешь? У тебя жизнь была, и не самая поганая. А теперь ты её сам об колено.

— У меня жена была.

— У тебя была вдова, — говорит Платон. — Вдова, которая тебя похоронила и четыре года на могилу ходила. Я тебя ни у кого не украл, я тебя подобрал.

— А контракт?

Он молчит.

— Ты меня зачем в военкомат возил, Платон?

— Крыша течёт, — говорит он.

— Крыша течёт, — повторяю я. — И ты меня, у которого башка не варит, посадил в машину и отвёз подписывать второй раз. Меня оттуда один раз уже привезли обугленного, а ты меня туда обратно.

— Ты сам расписывался.

— Я и на паспорт сам расписывался.

Тут наконец говорит Сима.

— Мне было девятнадцать, — говорит она, глядя в стол. — Мне было девятнадцать, я была на четвёртом месяце, а он мне брат, хоть и сводный, и об этом узнала бы вся деревня к августу. И баба Устинья, и отец Никодим, и все. Меня бы отсюда выжили, я бы к матери поехала, а мать бы меня не пустила.

— Сима.

— Ты лежал у нас в горнице и ничего не помнил, — говорит она. — И я тебя обмывала, и я тебе руки разрабатывала по два часа в день, потому что они у тебя не разгибались. Я тебя из мёртвых сделала живым, а он сказал: скажешь, что муж. Ну я и сказала.