— У какой?

— У нашей. За поворотом, где сосны.

Ульяна стучит ложкой по столу, Сима забирает у неё ложку и даёт другую, поменьше.

— А кто нашёл?

— Платон нашёл. Ехал и увидел.

— Один ехал?

— Один.

Я макаю хлеб в суп и жду, пока она поднимет голову.

— Сим.

— Ну что?

— А откуда он ехал?

Ложка выпадает у неё из пальцев и звенит о край тарелки.

В четверг ночью Никита не спит до двух, и я выхожу в сени покурить, хотя не курю, а просто стою.

На кухне горит свет. Они думают, что я во дворе, потому что я хлопнул дверью.

— Он спрашивает, — говорит Сима. — Он второй день спрашивает.

— Пусть спрашивает.

— Платон, он же не дурак.

— Да он то не дурак, — говорит Платон. — Но головой то он это, поврежденный. Как-то получается жить же, так и дальше будем. Ты главное это, Симушка, не подавай виду.

Что-то звякает, наверное, чайник.

— Я так больше не могу, — говорит Сима, и голос у неё делается тонкий, как всегда, когда она вот-вот впадет в истерику. — Мне девятнадцать было. Ты сказал так надо, я и сделала. А теперь мне двадцать три, и у меня двое, и я каждый день с ним за столом сижу и «Илюша» говорю. Не хочу жить так больше я.

— Ты успокойся.

— Не трогай меня.

Слышно, как отодвигают табуретку.

— Ульянка на тебя похожа, — говорит Сима. — Ты этого не видишь, а я вижу каждый день. У неё твой лоб и твоя манера, она вот так же башкой мотает. И Никитка будет похож, гены ведь не пропьешь.

— Не будет.

— Будет, — говорит Сима. — И он однажды посмотрит и увидит. И что я ему тогда скажу?

— Скажешь то же, что и всегда, — говорит Платон. — Что он их отец. Он же сам в это верит, ему и говорить ничего не надо.

Я стою в сенях, между вёдрами и старым велосипедом, и держусь рукой за косяк, потому что иначе я на этот косяк сяду.

Утром я иду за баню.

Там старая берёза, а под ней земля, которую я один раз, года три назад, видел разрытой. Тогда Платон стоял над ней с лопатой в двенадцатом часу ночи, а я вышел до ветру и спросил, чего он копает. Он сказал: собаку хороню, старая была, померла.

Я его тогда даже пожалел. Я подумал: надо же, мужик собаку жалеет.

Земля идёт тяжело, но я дохожу до него на два штыка.

Жестяной ящик из-под патронов, с крышкой на защёлке, и защёлка ржавая.

Внутри лежит свёрток.

Я разворачиваю его на коленях, прямо там, сидя в грязи за баней, и в свёртке обгоревший лоскут ткани, жёсткий, как картон, с остатками кармана. Под ним металлическая пластинка на шнурке, на ней выбиты буква и шесть цифр.

И под ней фотография, размером с ладонь, обтрёпанная по краям и заломленная посередине, потому что её носили в кармане.