— Ты это сказал ночью, — говорю я. — А на платформе повторил.
Эпилог
В январе, через четыре месяца после того, как он вернулся, мой муж по-прежнему официально мёртв.
Заявление об отмене решения суда мы подали в октябре. Заседание назначили на февраль, потом перенесли на март, потому что не пришёл ответ на один запрос. Экспертизу назначили и провели, вторую назначили и не провели, потому что в бюджете кончились деньги, и она встала до нового финансового года.
Он живёт со мной без паспорта, без полиса, без ИНН и без трудовой.
Работать официально он не может, поэтому работает неофициально: чинит соседям и соседям соседей. Деньги приносит смятые, в кармане, и кладёт на холодильник, и первое время меня это доводило до бешенства, а потом я перестала.
Розетки в нашей квартире он перевесил в первую же неделю, потому что он сказал, что они на дурацкой высоте.
Вспоминать он с Нового года перестал.
Последнее, что пришло, было девятого января, про то, как мы с ним застряли в лифте на четвёртом этаже и просидели там пятьдесят минут.
Один раз он сказал: «Вась, я, наверное, никогда не вспомню, как я тебе кольцо надевал». Я сказала: «Ну и не надо, я помню за двоих». И на этом мы закрыли тему навсегда.
Гранёный стакан с отбитым краем стоит у нас в шкафу, и я из него пью чай.
Его часы, которые четыре года лежали в коробке остановленные, он в ноябре завёл, поменял батарейку и носит. Они спешат на две минуты в сутки, и он их каждое утро подводит и каждый раз ругается.
Платону предъявили обвинение по трём статьям, взяли подписку и назначили суд на весну. Гущин звонит раз в месяц, сообщает сухо и подробно, и один раз, в конце разговора, сказал: «Спасибо, что не бросили». Больше он таких вещей не говорил.
Серафима написала мне в ноябре, один раз, поздно вечером. Три строчки: что переехала с детьми к матери в райцентр, что работает в пекарне на ночных сменах, и что Ульяна спрашивает про папу.
Я прочитала это, посидела с телефоном в руках минут двадцать и не ответила.
В госпитале я с ноября снова дежурю по экстренной. Плановые мне пока не отдали, и Игорь Львович говорит, что это вопрос февраля, и я знаю, что он его дожмёт, потому что он на пятиминутках второй месяц подряд повторяет одно и то же вслух при всех.
С Тёмой у них всё оказалось сложнее, чем в кино.
Первые полтора месяца Тёма звал его «дядя» и не подходил. В ноябре, когда они вдвоём собирали полку и Тёма подавал шурупы, он спросил напрямую, как умеют только трёхлетние:
— А ты мой папа?
Артур положил отвёртку.
— Да, — сказал он.
— А почему тебя не было?