— Я поняла.
— Ничего вы не поняли. — Он делает полшага вперёд. — Я вас спрашиваю прямо, а вы мне прямо отвечайте, я вам за месяц ни разу не соврал. Это вы?
— Я.
Он отступает обратно, будто я его толкнула.
— Зачем?
— Затем, что вас четыре года назад вывезли с поля боя и не сдали никуда, где вас стали бы искать, — говорю я. — Затем, что вам сделали чужие документы, а потом вас с этими документами отправили воевать, потому что за ранение платят.
— Меня никто не отправлял, я сам пошёл.
— Вы сами захотели пойти на войну в тридцать шесть лет, ничего о себе не помня, с маленькой дочерью и беременной женой?
Он открывает рот и закрывает.
— Мне сказали, что надо, — говорит он наконец, и говорит тихо. — Что дом на брёвнах и что крыша старая, течет.
— Кто сказал?
Он не отвечает, и мы стоим у подъезда, и в окне на третьем этаже кто-то смотрит на нас, отодвинув занавеску, и я даже знаю кто.
— Он мне четыре года как брат, — говорит Артур. — Он меня с того света вытащил, он мне лицо оплатил, он у меня один родственник на свете, кроме Симы. И вы сейчас хотите, чтобы я поверил, что он меня украл.
— Я не хочу, чтобы вы верили. Я хочу, чтобы разобрались.
— А разберутся — и что? — говорит он. — Вы понимаете, что будет с моими детьми? Ульянке три, Никите две недели. Если Платона посадят, они втроём останутся в доме, где я один работаю руками, и то по деревне, за молоко. А если ещё и меня…
Он замолкает.
— Договаривайте.
— А если и меня, — говорит он, — то у них не останется вообще никого. Вы за меня воюете, Василиса Андреевна, а испортить жизнь собираетесь им.
Мы стоим друг напротив друга у моего подъезда, и мне нечего ему возразить, потому что он прав от первого слова до последнего, и при этом я не могу поступить иначе, и это две правды, которые не помещаются в одном месте.
Я достаю телефон.
— Что вы делаете? — говорит он.
— То, что обещала.
Я нахожу номер и нажимаю вызов, и он мог бы сейчас выбить у меня телефон, и я вижу, что он об этом думает, и он этого не делает.
— Евгений Борисович, — говорю я, глядя ему в лицо. — Это Ремизова. Он у меня. Стоит сейчас передо мной, у подъезда.
Глава 20
— Не держите его и не задерживайте, — говорит Гущин мне в ухо. — Скажите ему буквально следующее: завтра в десять, кабинет четырнадцать, приходит сам.
— А если не придёт?
— Тогда это будет уже другой разговор, — говорит Гущин. — Передавайте.
Артур слушает, глядя мимо меня, и когда я договариваю, он кивает один раз.
— Понял.
— Вы придёте?
— Не знаю, — говорит он честно.
— Садитесь в машину, — говорю я. — Промокнете.
Он садится, и мы сидим в моей «Гранте» у подъезда, при выключенном моторе, и стёкла запотевают за три минуты, и мы оказываемся внутри мутного молочного шара, где нас не видно ни из одного окна.