— Игорь Львович, я…
— Не надо, — говорит он и берёт чашку обратно. — Идите спать.
Он выходит, и я слышу, как в коридоре он с кем-то здоровается своим обычным голосом, и всё в госпитале идёт как всегда, потому что для всех остальных сегодня просто среда.
Я выключаю монитор и иду спать.
Вернее, я так себе говорю, когда встаю и выхожу в коридор, а потом иду по нему до конца, мимо лестницы, вниз на этаж, к двойным дверям реанимации, и никакого решения я в этот момент не принимаю, ноги идут сами.
В реанимации полутемно и очень тихо, дежурная сестра поднимает на меня глаза и снова опускает, потому что оперировавший хирург имеет полное право прийти посмотреть на своего больного в любое время суток.
Он лежит на второй койке слева, и вокруг него всё то, что положено после такой ночи: капельница, монитор, трубки дренажей, уходящие под простыню, и дышит он уже сам, без всякой помощи. Лицо в утреннем свете выглядит хуже, чем под лампами, потому что теперь хорошо видно, где кожа своя, а где пришитая.
Я стою над ним и смотрю на это чужое лицо, за которым, может быть, лежит мой муж, и пытаюсь придумать хоть один законный способ проверить.
И тут он открывает глаза.
Он находит меня взглядом сразу, будто знал, что я тут стою, и не отпускает, и его карие глаза с рыжими крапинами у самого зрачка смотрят на меня, и губы у него шевелятся.
Я наклоняюсь так низко, что слышу, как он дышит, и подставляю ухо к самым его губам.
— Сима, — говорит он шёпотом, еле-еле, но совершенно отчётливо. — Сима, я живой.
Я выпрямляюсь и стою над ним, и до меня очень медленно доходит, что я не знаю ни одной женщины с таким именем.
Глава 3
На третьи сутки он смотрит на меня карими глазами, цветом точь в точно, как у моего моего мужа и вежливо спрашивает, кто я такая.
Два дня до этого я к нему не подхожу. Я переставляю себе график, отдаю его назначения ординатору, дважды меняюсь дежурствами и один раз ухожу с этажа, увидев в конце коридора каталку, и всё это время говорю себе, что просто занята.
На третьи сутки его переводят из реанимации в общую палату, и дальше прятаться уже нельзя: он мой больной, я его оперировала, и если оперирующий хирург три дня не смотрит своего тяжёлого, это замечают все, включая Игоря Львовича.
Перед дверью я останавливаюсь и стою секунд десять, глядя в карту, которую и так знаю наизусть, и за эти десять секунд успеваю пообещать себе, что зайду, посмотрю живот, задам положенные вопросы и выйду, и что ничего лишнего я не спрошу.
В палате их трое: у окна парень в наушниках, справа кто-то спит, отвернувшись к стене, а он лежит у двери, полусидя, подложив под спину казённую подушку, и когда я вхожу, поворачивает голову.