Я сижу и смотрю на эту строчку минуты полторы, потому что третья отрицательная бывает у одного человека из полусотни, и потому что у моего мужа была третья отрицательная…

Дальше я листаю карту вниз и упираюсь в пустоту.

У этого человека нет вообще никакой медицинской истории: ни прививок, ни детских болезней, ни удалённого аппендикса, ни одного снимка лёгких, ни единого визита к стоматологу за тридцать шесть лет жизни. Самая ранняя запись про него на свете сделана четыре месяца назад, когда он проходил комиссию перед контрактом, и в ней стоит слово «годен», и на этом всё.

Так не бывает даже с деревенскими. У любого мужчины к тридцати шести годам в бумагах остаётся след: его смотрели в школе, гоняли на флюорографию, ему что-нибудь сверлили. А тут человек, который тридцать шесть лет не болел, не ломался, не служил и вообще нигде не появлялся, а потом однажды пришёл, расписался и уехал воевать.

Я допиваю холодный чай и вспоминаю, как четыре года назад в дверях моей квартиры стоял Мурат Асланович и не мог снять ботинки, потому что у него тряслись руки. Он говорил, что видел Артура своими глазами, что тот был ранен, но дышал, а потом накрыло второй раз, по тому же квадрату, и после второго раза там уже нечего было забирать. А я всё это время держала руку в кармане халата, где лежал тест с двумя полосками, про который Артур так и не узнал.

В телефоне я набираю имя и фамилию с отчеством и получаю ноль. Ни одной страницы, ни одной фотографии, ни одноклассников, ни объявления о продаже мотоцикла.

Потом я лезу в свой блокнот, где на последней странице записан личный номер моего мужа, и ещё раз, цифру за цифрой, сравниваю его с теми шестью, которые видела ночью, и они не совпадают ни одной, кроме буквы впереди, да и та у половины армии одинаковая.

За дверью включается свет в коридоре: без двадцати восемь, приходит Игорь Львович.

Он появляется на пороге ординаторской с чашкой в руке, потому что первое, что он делает каждое утро двадцать шестой год подряд, это моет свою чашку, и только потом здоровается с людьми.

— Василиса Андреевна вы почему не дома?

— Карту смотрю.

— Чью?

— Ночного нашего, Заваркина.

Он ставит чашку на стол, садится напротив и молчит секунд пять, разглядывая меня так, как разглядывают снимок, на котором что-то не нравится.

— Вы его прооперировали в пять утра. Сейчас без двадцати восемь. Что вы там третий час ищете?

— Мне нужно понять, кто он такой.

— Вам нужно домой, — говорит он. — А то, что вы сейчас делаете, называется просмотр персональных данных пациента без служебной необходимости. Один сигнал в отдел кадров, Василиса Андреевна, и я вас не отобью, при всём моём к вам отношении. У вас сын и мать, вам ссориться с законом незачем.