Первых двоих разбирают быстро: парню лет двадцати трёх с осколком в предплечье Марина всё делает сама, я только заглядываю и киваю, второму зашивают бедро, а третьего катят по коридору как раз тогда, когда я стою у раковины и отсчитываю минуты по часам над дверью.

— Осколочные, весь живот, — говорит фельдшер, шагая рядом с каталкой и не глядя на меня. — Давление восемьдесят на сорок, было и ниже. Двести кубов раствора влили по дороге.

Он выговаривает это с какой-то интонацией, как будто потерянной: так говорят, когда не уверены, что довезли живым.

Тридцать шесть лет, Заваркин, и больше в ту минуту я не запоминаю ничего.

Он крупный и тяжёлый, его перекладывают вчетвером, живот твёрдый, кожа холодная и серая, как размокшая бумага, а Дима, наш анестезиолог, работает молча и очень быстро, и по тому, как именно он молчит, я понимаю, что времени у нас нет совсем.

Я вхожу по средней линии, и в брюшной полости стоит кровь.

Отсос захлёбывается и не успевает, Тамара подаёт салфетки, не дожидаясь просьбы, и я вслепую, на ощупь ищу, откуда льёт, и нахожу, и зажимаю, и через минуту нахожу второе такое же место, а потом третье.

Осколки я достаю пальцами и бросаю в лоток, и каждый падает туда с коротким сухим щелчком, и на одиннадцатом я перестаю считать.

Кровь мы добавляем всю операцию, и в какой-то момент давление всё-таки уходит вниз.

— Василиса Андреевна, я его теряю, — говорит Дима.

— Нельзя. — это все что я могу ему ответить в этот момент.

А потом Тамара тянется убрать с левого бока промокшую салфетку, я перехватываю её руку и делаю это сама.

И вот тут оно.

Над самой костью, там, где кожа тоньше всего и никогда не берёт загар: неровное, с рваным краем, чуть темнее остального, размером примерно с двухрублёвую монету, и с одного бока у него короткий загнутый отросток, похожий на хвостик у запятой.

Я знаю это пятно и знаю, что зимой оно светлеет почти до цвета кожи, а к августу темнеет до шоколадного, потому что я целовала это место столько раз, что могла бы нарисовать его по памяти с закрытыми глазами.

У меня в руке иглодержатель, я его держу и не чувствую, будто руку обкололи новокаином выше локтя и она перестала быть моей.

— Василиса Андреевна? — Дима смотрит на меня поверх экрана.

— Всё нормально. Тамара, ещё салфетку.

Дальше сорок минут я делаю всё, что положено, и делаю правильно: зашиваю разорванную кишку, а потом перебираю её всю, виток за витком, чтобы не пропустить ещё одну дырку, отмываю ему живот тёплым раствором, пока с отсоса не пойдёт чистое, и свожу края.

Руки при этом работают сами по себе. Я слышу свой голос, который просит зажим, и голос совершенно обычный, и Тамара подаёт зажим, и всё идёт как всегда, а я в это время думаю только об одном: пятна с таким хвостиком не бывает у двоих.