Я отпрашиваюсь у Игоря Львовича, вру ему про поликлинику и в девять сорок пять сажусь в машину напротив следственного отдела, на другой стороне улицы, и смотрю на крыльцо.
В девять пятьдесят на улицу с той стороны заворачивает белая машина, и у меня на две секунды останавливается всё, и это оказывается «Ларгус» с надписью «доставка воды».
В десять на крыльцо никто не поднимается.
В десять пятнадцать заходит женщина с папкой. В десять двадцать пять — двое военных, один придерживает другому дверь. В половине одиннадцатого мимо меня проходит школьница с наушниками и заглядывает ко мне в салон просто так, из любопытства.
В десять сорок из дверей выходит покурить сам Гущин, стоит на ступеньках, смотрит вдоль улицы в одну сторону, потом в другую, потом достаёт телефон.
Мой телефон звонит через секунду.
— Не пришёл, — говорит Гущин.
— Я вижу. Я стою напротив.
— Я вас тоже вижу, — говорит он и не машет. — Езжайте домой, Василиса Андреевна. Тут вам делать нечего.
— Что теперь будет?
— А теперь я его буду искать, — говорит Гущин.
Глава 21 АРТУР
Меня зовут Илья Заваркин, и так написано в паспорте, который лежит у Платона в железном ящике вместе с документами на дом, страховкой на машину и Симиным свидетельством о рождении.
За четыре года свой паспорт я держал в руках четыре раза, и каждый раз мне его давали в руки и потом забирали обратно, и каждый раз это было так естественно, что я ни разу об этом не подумал.
Уехали мы ночью: Платон поднял нас в половине четвёртого, сказал, что Симу выписали по договорённости пораньше, что с доктором он всё решил, дорога дальняя, а по холодку ехать легче. Сима не спорила, она вообще последние дни не спорит, лежит с Никитой и смотрит в потолок.
Я сказал, что мне утром надо в одно место.
Платон сказал: успеешь потом, поехали.
И всю дорогу, я думаю об одном: мне сказали «поехали», и я поехал, как послушный раб, мальчишка.
Дома всё как всегда. Дом на брёвнах, крыша течёт в северном углу, я подставляю ведро. Ульяна бегает по половикам, Никита орёт по ночам, Сима сцеживается на кухне и плачет, когда думает, что я не вижу.
Я колю дрова, перебираю движок соседу, хожу к бабе Устинье менять проводку и получаю за это банку сметаны и полчаса разговоров о том, что раньше было лучше.
И я смотрю на Платона.
Я на него глядел снизу вверх, потому что он меня вытащил, кормил, лечил и заплатил за моё лицо семьдесят тысяч, о которых он сам напоминал мне раза три.
А теперь смотрю.
За ужином я спрашиваю:
— Сим. А где меня нашли-то?
— У дороги, — говорит она, не поднимая головы от тарелки.