В ординаторской капает кран, за окном заводят машину, и по коридору кто-то катит тележку с бельём.
— И ещё у меня где-то есть сын, — говорит он. — Которого я один раз в песочнице видел. Он растет без меня, мой родной сын.
Он снимает через голову шнурок и кладёт пластинку на стол между нами, на чужую выписку.
— Проверь.
— Не буду я ничего проверять.
— Проверь, — говорит он. — Мне надо, чтобы ты один раз посмотрела своими глазами и сказала мне вслух. Потому что мне до сих пор кажется, что я это сам себе выдумал.
Я беру пластинку.
Она тёплая от него, и по краю у неё зазубрина, я переворачиваю её и читаю вслух.
— Твой, — говорю я. — Это твой номер. Я его четыре года писала от руки в каждом письме.
И тогда он делает последний шаг.
Он берёт моё лицо обеими руками, теми самыми, тяжёлыми, в ссадинах, с обломанным ногтем на среднем пальце, и целует меня.
От него пахнет дорогой, соляркой и глиной.
Я целую его в ответ и одновременно бью кулаком ему в грудь, один раз, сильно, но он это терпит и не отпускает, и когда я замахиваюсь второй раз, он ловит мою руку и прижимает её к себе.
— Мой василёк, — говорит он мне куда-то в волосы. — Господи. Мой василёк.
Я отрываюсь и смотрю ему в лицо.
Он смотрит на меня совершенно растерянно.
— Я не знаю, откуда это, — говорит он. — Вась, я честно не знаю. Оно само вырвалось.
— Ты меня так называл двенадцать лет.
Он закрывает глаза, и я вижу, как он изо всех сил ищет за этими словами хоть что-нибудь, и как не находит, и как ему из-за этого больно.
— Ничего, — говорю я и беру его лицо в свои руки, обе половины сразу.
Мы стоим посреди ординаторской, между чужими выписками и упавшим стулом, и в коридоре кто-то проходит мимо двери и делает вид, что не заглянул.
— Как он? — говорит Артур.
— Кто?
— Мальчик. Артём.
— Он в сад не ходит, — говорю я. — Мы его в сад больше не водим.
Он молчит несколько секунд, и по лицу у него проходит то, чего я на нём ещё не видела.
— Расскажешь потом, — говорит он. — Всё расскажешь, с самого начала.
Потом он берёт меня за плечи и отстраняет на длину рук.
— Так, — говорит он. — А теперь одевайся и вези меня к следователю.
— Сейчас? Ты двое суток на ногах, ты не ел.
— Сейчас, Вась, — говорит Артур. — Пока я не передумал.
Глава 24
Он даёт показания больше пяти часов, и всё это время я сижу в коридоре второго этажа на стуле у окна.
Мимо меня проходят люди с папками, дважды приносят чай. Один раз выходит Гущин, смотрит на меня, ничего не говорит и возвращается обратно.
В четвёртом часу из кабинета выносят пакет: обгоревший лоскут, шнурок с жетоном и фотографию, в которой я даже с трёх метров узнаю себя в летнем платье с васильками вниз головками.