Мама ждёт меня на кухне. Распечатка лежит перед ней на столе, потому что я оставила её в сумке, а сумку в коридоре, а мама у меня не из тех, кто делает вид, что на замечает ничего и не лезет.
— Это то, что я думаю?
— Да.
Она долго смотрит на цифры, потом на меня.
— И что теперь?
— Не знаю.
— Вася. — Она накрывает мою руку своей. — Я тебе скажу, а ты не кричи. Он живой, и это хорошо. Но живой он не с тобой. У него там жена на сносях и ребёнок, и он к ним поехал сам, никто его не тащил.
— Он не знает, кто он.
— А ты знаешь? — говорит она. — Ты знаешь, кем он стал за четыре года? Ты Артура помнишь, а оттуда приехал не Артур.
Я молчу, и она встаёт, уносит чашки в раковину и уже оттуда, спиной ко мне, добавляет:
— Ты у меня одна и Тёмка один. Ты про это тоже помни, когда будешь решать.
В половине двенадцатого я набираю тот же номер ещё раз.
Абонент недоступен. И в двенадцать недоступен, и в полпервого, и в час ночи, когда я наконец заставляю себя лечь.
Утром я нахожу в старом телефоне номер, который не набирала три года.
Мурат Асланович Койчуев отвечает после второго гудка, хотя у него сейчас шесть утра, и по голосу слышно, что он не спит и, наверное, давно.
— Василиса? — говорит он и замолкает. — Что-то случилось?
— Мурат Асланович. Мне нужно, чтобы вы вспомнили один день.
В трубке долго молчат.
— Одиннадцатое мая, — говорит он наконец. — Я его четыре года каждую ночь вспоминаю, Василиса. Я всё ждал, когда вы позвоните.
Глава 9
— Сначала вы, — говорит Койчуев. — Почему вы спрашиваете, Василиса? Четыре года не спрашивали, а сегодня в решили позвонить в такую рань и узнать. Почему сегодня?
Я стою на кухне, в одной руке телефон, в другой турка, и молока в турке уже нет, потому что оно ушло на плиту, а я не заметила.
— Мурат Асланович, я не могу вам объяснить по телефону.
— А вы попробуйте.
— Это долго.
— Василиса. — голос у него делается тот, каким разговаривают с подчинёнными. — Я вам сейчас могу сказать одну вещь, после которой вы четыре года будете жить по-другому. Я её четыре года не говорил, потому что она вам была не нужна. Вы мне объясните, зачем она вам стала нужна вчера, и я скажу. А не объясните, я положу трубку, и мы оба будем считать, что вы мне не звонили.
Я смотрю на убежавшее молоко, которое уже пригорает и воняет на всю кухню.
— Я думаю, что он живой, — говорю я. — У меня есть основания. Я не могу сказать какие.
В трубке очень долго молчат.
— Ну вот, — говорит наконец Койчуев, и голос у него садится. — Ну вот и всё.
Он отходит от телефона, я слышу, как открывается форточка и щёлкает зажигалка, и как он возвращается и садится.