— Я вам тогда соврал, — говорит он. — Не всё, но соврал.

— В чём?

— Я вам сказал, что видел его после второго прилёта. Но на самом деле не видел. Я видел его до, живого: он лежал у бетонного блока и дышал, и я к нему полз, и меня оттащили, потому что било по нам ещё сорок минут. А после второго я его не видел. Там смотреть было не на что.

— Мурат Асланович…

— Вы дослушайте. — он затягивается и продолжает: — Мы туда вернулись через сутки. Собирали все там. Я вам подробностей не буду говорить, но собирали мы всех, и всех потом опознали, всех до одного. По жетонам, по вещам, по чему было.

Он замолкает так надолго, что я слышу, как у него в комнате идут часы, как под окном кто-то заводит машину и как он сглатывает.

— Серёгу Панкратова опознали по коронке, — говорит он. — Ему её за месяц до того поставили, он ходил и всем рассказывал, за какие деньги. Витю нашли по кольцу, там гравировка была, имя жены. Костенко по татуировке, там кусок кожи остался с якорем. От Артура не было ничего.

Я снимаю турку с плиты, потому что руки надо чем-то занять.

— Совсем ничего, — говорит Койчуев. — Ни жетона, ни ботинка, ни лоскута. У остальных было хоть что-то, а у него пусто. И я тогда, Василиса, всё понял, ещё там понял. Что его там нет.

— И вы промолчали.

— И я промолчал.

Молоко шипит на плите и пахнет горелым на всю кухню, и я стою и не открываю форточку.

— Я вам объясню, только не перебивайте, — говорит он. — Если я пишу, что тела нет, вам ставят «безвестно отсутствующий». Это значит ни выплат, ни пенсии на ребёнка, ничего, и это на годы, и вы каждый день ждёте у окна и сходите с ума. Я такое видел. У Ромки Гусева мать до сих пор дверь на ночь не запирает. А если я подтверждаю гибель, вам дают похоронить, дают деньги, орден, и вы через два года как-то живёте. Я вам выбрал второе. Один, за вас, не спросив. Права такого у меня не было, а я выбрал.

— И столько лет молчали.

— А что бы вам дало моё молчание, если бы я его нарушил? — говорит он. — Ну сказал бы я вам через год: Василиса, тела не было. И что? Тела всё равно нет, искать негде, а вы бы перестали спать, как я. Я вам только хуже сделал бы. Я себе это так и объяснял.

Он замолкает и потом добавляет уже другим голосом, ниже:

— А по-честному, не только поэтому.

— А как по-честному?

— Пока в бумаге написано «погиб», я не вытащил мёртвого. А если бы я написал, что тела нет, то получалось бы, что я оставил там живого. Он же дышал, Василиса. Я его видел, он дышал, и я уполз. Я четыре года держусь на этой бумаге, как на костыле. Вот вам вся моя правда, и она конечно некрасивая, неприятная местами, ну уж какая есть.