Я стою и молчу, и мне надо что-то сказать этому человеку, а во мне нет ни одного слова, ни доброго, ни злого.

— Вы его нашли? — спрашивает он.

— У меня есть экспертиза. И у меня нет ничего.

— Тогда слушайте сюда. Ищите не в списках погибших, там его нет и не будет. Ищите в эвакуации. В те дни у нас, кроме санитарных, ходили гражданские: волонтёры возили гуманитарку, обратными рейсами забирали трёхсотых, кого успевали. Без бумаг и списков, на честном слове. Я сам таких пропускал, и не я один.

— Их можно найти?

— Машины вряд ли, а люди остались. Там были группы, они до сих пор в сети висят, там фотографии, отчёты, кто, куда, сколько мешков увёз. Смотрите одиннадцатое, двенадцатое мая и всё, что рядом. Ищите грузовик или «Газель».

— Мурат Асланович, — говорю я. — Спасибо.

— Не благодарите, — говорит он. — Я вам за четыре года первый раз пользу принёс.

Следующие два вечера я сижу в телефоне, пока Тёма спит.

Волонтёрских групп оказывается не две и не три. Они висят с двадцать второго года, в них тысячи фотографий, и на всех этих фотографиях одно и то же: люди в жилетах, кузова, мешки, коробки с макаронами, кто-то показывает большой палец. Подписи короткие: «выгрузились», «спасибо всем, кто скинулся», «доехали».

Я листаю их до двух ночи, и у меня начинает рябить, и в какой-то момент я ловлю себя на том, что вглядываюсь в лица мёртвых людей на фотографиях четырёхлетней давности и ищу среди них своего мужа, как ищут в толпе на вокзале.

Одиннадцатого мая в двух группах пусто. В третьей висят три фотографии от двенадцатого: подписаны «выгрузились в Н., спасибо всем». На двух ничего, а на третьей видно борт грузовика, задранный тент и половину мужчины, который стоит спиной к камере и тащит из кузова что-то тяжёлое, взявшись обеими руками.

Я увеличиваю, пока половина мужчины не превращается в квадраты, и всё равно смотрю на неё минут пять.

Просто плечи, широкие, в куртке. У половины страны такие.

Я сохраняю фотографию, пишу в личку администратору группы: «Здравствуйте. Я ищу человека, которого вывозили вашими машинами в мае двадцать второго. Это важно, я заплачу за любую информацию». Потом стираю «я заплачу», потому что выглядит как развод, потом дописываю обратно, потому что мне уже всё равно, как я выгляжу.

Ответ приходит через двадцать минут, в час сорок: «Мы раненых не вывозили, у нас на это разрешения не было. Извините».

Я сижу с телефоном в тёмной кухне и очень хорошо понимаю, что это значит. Это значит, что они вывозили.

Утром в среду меня вызывает Игорь Львович.

Он стоит у окна и не оборачивается, когда я вхожу, и это первый раз, когда он со мной не здоровается.