— Он представлялся?

— Да кто там представлялся. — она усмехается. — Мы и друг друга-то по именам не всех знали. Он два раза с нами прошёл, а на третий не приехал, и всё.

— А он брал раненых?

Наталья молчит.

— Взял одного, — говорит она наконец. — Один раз. И вот это я как раз помню, потому что мы ему говорили: не бери, довезём сами, у нас хоть аптечка. А он взял и увёз. И девчонки потом обсуждали, что он его вообще непонятно куда повёз, потому что мы шли на Н., а он ушёл направо, на трассу.

Я стою посреди кухни и держусь за спинку стула.

— Наталья, а вы его лицо помните?

— Господи, милая. Четыре года.

— А если фотографию покажу?

— Ну покажите, — говорит она без всякой надежды. — Только я вам сразу говорю, я и соседа по подъезду на фотографии не узнаю.

В понедельник в десять утра меня приглашают в конференц-зал на втором этаже, где обычно проходят пятиминутки.

Их четверо: заместитель главного по лечебной, юрист, кадровик и председатель профкома, женщина с очень усталым лицом. Игорь Львович сидит с краю, отдельно, и он мне не начальник в этой комнате, а свидетель.

Мне зачитывают жалобу целиком, с начала до конца, вслух, при всех.

Я слушаю, как чужая женщина написала про меня, что я оказывала её мужу знаки внимания и оставалась с ним наедине за закрытой дверью, и как юрист откашливается на этом месте, и как кадровик смотрит в стол.

— Что вы можете пояснить? — спрашивает заместитель главного.

И я говорю правду: что четыре года назад мой муж пропал без вести и был признан погибшим, тела не было, что двенадцатого июля к нам поступил пациент, у которого на животе слева родимое пятно, совпадающее до формы, что группа крови и резус совпадают, что у пациента отсутствует какая бы то ни было медицинская история до тридцати шести лет, что он не помнит себя до тридцати двух и что всё, что он знает о себе, он знает со слов одной женщины. И что я взяла у него мазок и отправила его на экспертизу, за свои деньги, в частную лабораторию.

— Согласие пациента вы получили? — спрашивает юрист.

— Устно. Письменного нет.

— То есть нет.

— То есть нет.

— А результат?

Вот тут я останавливаюсь.

Потому что дальше я должна сказать вслух то, за что меня уволят сегодня же, а не через две недели, и потому что до этой секунды я всё-таки надеялась, что смогу как-то выкрутиться.

— Отцовство подтверждено, — говорю я. — Девяносто девять и девять десятых. Отец моего сына, этот человек.

В зале становится тихо, и в этой тишине женщина из профкома делает то, чего я не ждала: она снимает очки и трёт глаза.

— Василиса Андреевна, — говорит юрист очень аккуратно. — А вы допускаете, что вы могли ошибиться? Что вы очень устали и очень хотите, чтобы это был он?