— Нет.

— На территорию заходила?

— Нет.

— Ребёнка звала, что-нибудь давала?

— Нет.

Он кладёт ручку.

— Василиса Андреевна, я вас понял и я вам сочувствую, но состава тут нет. Женщина спросила у забора. Я могу оформить обращение, я его оформлю, и оно ляжет в стол. — он смотрит на меня. — Вы лучше вот что. С садом договоритесь, чтобы отдавали только вам и матери, под запись, и чтобы никому больше, хоть родному дяде. И телефон воспитателю дайте.

— Я уже.

— Ну и правильно.

Домой я иду пешком через парк, потому что мне надо решить, что я скажу маме.

Тёма решает это за меня сам, за ужином, между второй и третьей ложкой супа.

— Мам, а ко мне тётя приходила.

Я кладу свою ложку очень аккуратно, чтобы она не звякнула о тарелку.

— Какая тётя, Тём?

— У забора которая. Я в песочнице был, а она стояла и на меня смотрела. — Он болтает ногами под стулом. — А потом рукой сделала. Вот так.

Он показывает: поднимает ладошку и держит её в воздухе, не махая, просто держит.

— А ты что?

— А я тоже так сделал, — говорит Тёма и лезет ложкой в тарелку. — Она добрая, она мне улыбнулась.

Мама, когда я потом всё-таки говорю, достаёт из ящика связку ключей, снимает с неё один, кладёт передо мной на стол и говорит:

— Отдай в сад дубликат от квартиры. Пусть будет у Елены твоей Сергеевны, мало ли.

— Мам.

— И я его теперь одна забирать буду, — говорит она. — Не спорь. Ты на машине приезжай к половине шестого, я его выведу, и поедем вместе.

Ночью я лежу и считаю варианты.

Молодая, в платке, беременная, большая уже, пешком. До Кедрового Лога триста восемьдесят два километра по трассе плюс двенадцать по грунтовке. На восьмом месяце такую дорогу не ездят просто так, а туда и обратно за день — тем более.

Значит, она не приезжала на день.

Значит, она здесь.

Утром я делаю то, чего не делала ни разу за восемь лет работы: пользуюсь тем, что у нас в городе все врачи друг друга знают.

Лена Бурцева выпускалась со мной на одном курсе и семь лет работает в областном перинатальном. Я звоню ей в восемь, и мы три минуты говорим про её сына и мою маму, а потом я прошу.

— Лен. Мне надо знать, лежит ли у вас женщина. Заваркина Серафима, двадцать три года, восьмой месяц, из района.

В трубке становится очень тихо.

— Вась, ты чего? Ты в своём уме? Я тебе такое сказать не могу.

— Я знаю.

— Я из-за этого вылечу.

— Я знаю, Лен.

Она молчит, и я слышу, как она отходит куда-то, где меньше людей.

— Ты сама-то как? — говорит она наконец. — Мне тут рассказывали, что у тебя проверка какая-то.

— Плохо я.

Ещё одна пауза, длиннее.

— Заваркина Серафима Игоревна, двадцать три года, — говорит Лена очень быстро и очень тихо. — Поступила в четверг по направлению из района, отделение патологии беременности, угроза преждевременных, срок тридцать четыре недели. Лежит до родов, домой не отпустят. Всё, Вась. Я тебе ничего не говорила, и ты мне не звонила.