— Извините, — говорит он. — Я разберусь.

— Не надо разбираться, просто пусть она к нему не подходит.

— Она не подойдёт. — он выпрямляется и добавляет, глядя мне в лицо: — Вы про неё плохо не думайте. Она не злая, она напуганная.

— Она у забора стояла и на моего сына смотрела.

— Значит, ей есть чего бояться, — говорит он, и на этой фразе замолкает сам, потому что слышит её со стороны так же хорошо, как и я.

Мимо нас проезжает такси, и водитель притормаживает, думая, что мы голосуем.

— Меня отстранили от операций, — говорю я. — В понедельник была комиссия. Ваша жена написала жалобу, там всё: и что я к вам ходила, и что я взяла у вас мазок без письменного согласия.

Он не отводит глаз.

— Я ей рассказал сам. — говорит он. — Она спросила, чего врач ко мне ходит, я и рассказал, как было.

— Я знаю, что сами. Больше некому.

— Я не знал, что она напишет.

— Я тоже не знала, — говорю я. — Я вообще много чего не знала.

Он стоит и держится одной рукой за стойку двери, и я вижу, что ему больно стоять, и мне на это в первый раз наплевать.

— Результат пришёл в день, когда вы уехали, — говорю я. — Через пятнадцать минут после того, как вы выехали за ворота. Отцовство подтверждено. Девяносто девять целых и девять тысяч девятьсот девяносто восемь десятитысячных процента. Вы отец моего сына.

Он не говорит ничего.

— Вам нечего сказать?

— А что тут скажешь, — говорит он наконец. — Бумажка.

Я достаю телефон и открываю папку, которую не открывала два года, и поворачиваю к нему экраном.

Он наклоняется и смотрит, и я листаю: вокзал, кухня, набережная, он в форме, он в майке с шуруповёртом, он на даче в некошеной траве, щурится от солнца.

— Это не я, — говорит он.

— Это вы.

— У этого мужика другое лицо, — говорит он и наконец берёт телефон, и держит его на вытянутой руке, потому что вблизи у него после ожога плохо с левым глазом. — Вы поймите, я на себя в зеркало смотрю каждый день. Это не моё лицо.

— Ваше лицо сгорело. Вам его собрали заново, вы мне сами про это рассказывали.

— Ну и глаза тогда тоже другие.

— Глаза те же, — говорю я. — Глаза не пересаживают.

Он долго молчит, глядя на фотографию, где мужчина в некошеной траве держит руки в боки и щурится, и я стою рядом, и мне очень хорошо видно его руки: как он держит мой телефон обеими, как большой палец лежит у самого края экрана и не двигается.

— А кто снимал? — спрашивает он.

— Я.

— Он тут смеётся, — говорит он. — Над чем он смеётся?

— Над тем, что я его снимаю. Он ненавидел фотографироваться, он всегда говорил, что получается как на паспорт.

Он делает то, чего я никак не жду: он двумя пальцами приближает фотографию, и не лицо, а руки. Смотрит на них секунд пять. Потом возвращает как было и отдаёт мне телефон.