В субботу утром я одеваю Тёму и на середине ловлю себя за руку.

Я достала ему из шкафа синюю рубашку, которую он надевал два раза в жизни, оба раза на утренник, и уже застегнула на ней верхнюю пуговицу. Он стоит и терпит, потому что ему интересно, что дальше.

Я расстёгиваю пуговицу, снимаю с него рубашку и надеваю обычную футболку с трактором, ту, в которой он ходит всегда, потому что мы идём гулять на площадку, а не знакомиться с отцом.

— Мам, а мы куда?

— Гулять.

— А почему баба тоже идёт?

— Потому что бабе тоже надо гулять, — говорит из коридора мама.

В одиннадцать мы приходим на площадку у третьего дома, ту, где новые качели и песочница под грибком.

Тёма не знает ничего.

Артур стоит у ограды, в стороне, метрах в двадцати, и я вижу, что он пришёл раньше нас.

Он просто стоит там, где я ему сказала стоять, засунув руки в карманы куртки, и смотрит через площадку на маленького человека в футболке с трактором.

Я сажусь на лавку рядом с мамой и следующие двадцать минут смотрю не на сына, а на него.

Он не отводит глаз ни на секунду. Один раз к нему подходит какая-то женщина с коляской и что-то спрашивает, он отвечает, не поворачивая головы, и она уходит.

Тёма высыпает в песок ведро формочек и начинает раскладывать их по размеру, от большой к маленькой, слева направо, и я вижу, как Артур подаётся вперёд, будто там что-то происходит.

— Вась, — говорит мама тихо, не поворачиваясь ко мне. — Он же глаз не сводит.

— Вижу.

— Я не про то. — она поправляет платок на шее. — Я про то, что так смотрят, когда узнают, а не когда рассматривают.

Через двадцать минут он всё-таки идёт к нам и останавливается за три шага.

— Он левша, — говорит Артур.

— Левша.

— Он совок в левой держит, а придерживает правой. — он говорит это тихо, не мне, а куда-то вбок. — И песок ссыпает от себя, а не к себе. Так почти никто не делает.

— Вы тоже так делаете, — говорю я. — Вы подушку в палате левой поправляли.

— Меня в школе переучивали, — говорит он и осекается на середине. — То есть я не знаю. Мне Сима говорила, что переучивали. Она сказала, я сам ей рассказывал, когда лежал ещё.

— А вы рассказывали?

— Я не помню, — говорит он. — Я вообще не помню, чтобы я ей что-нибудь рассказывал. Я помню, что она мне рассказывала.

Мама сидит на лавочке в двух метрах и смотрит на этого человека так, как смотрят на витрину ломбарда, где лежит твоё кольцо.

Тёма поднимает голову и смотрит на чужого дядю без всякого страха, потому что ему три года и он ещё не научился бояться взрослых, и вытирает руки о штаны.

— Привет, — говорит он.

— Здравствуй.