— Всё, — говорю я. — Спи.
— Мам, — бормочет он куда-то в подушку. — А собаку когда?
— Придумаем, — говорю я.
Я закрываю пробирку, подписываю её на боку одной буквой, убираю в сумку и остаюсь сидеть на полу возле его кровати.
Половина того, что мне нужно, теперь у меня есть. Вторую придётся взять у человека, который лежит в третьей палате, не знает меня в лицо и никогда в жизни не даст на это согласия.
Глава 5
Я не узнала собственного мужа, потому что лицо, которое я знала до миллиметра и целовала миллион раз, сгорело, и ему сшили новое.
Он рассказывает мне это сам, на пятые сутки, в перевязочной, пока я снимаю с него старую повязку.
Пробирка для анализа лежит у меня в кармане халата с восьми утра, и я хожу с ней по этажу третий час, и чувствую эмоциональную тяжесть от ее нахождения там. Дважды за утро я подхожу к нему в палате и оба раза ухожу, потому что рядом Оксана, а один раз в дверях стоит Серафима.
Начинается всё с того, что я спрашиваю про рубцы на шее, потому что обязана спросить: мне надо знать, сколько на нём было наркозов и как он их переносил.
— Это давнее, — говорит он. — Я горел.
— Когда?
— Лет пять назад или четыре. Я точно не скажу.
— Как это не скажете?
— А вы посмеётесь.
— Я хирург и многое повидала. Не этично смеяться.
— Ладно, — говорит он. — Я себя помню с тридцати двух лет. До этого ничего нет. Совсем ничего, понимаете? Я очнулся в чужом доме, весь замотанный, и не знал ни как меня зовут, ни откуда я. Мне сказали.
— Кто сказал?
— Сима. Она меня и вытащила. Я у них месяц пластом лежал, потом ещё полгода в бинтах ходил, лицо не открывали. Кожу с ноги брали, два раза. В область возили, к платному, Платон возил. Он тогда за меня всё платил, у них деньги были, а у меня же ничего.
— А почему вас в больницу не отвезли? В нормальную?
— Так я без документов был, — говорит он спокойно, как говорят про дождь. — Ни бумажки при мне. Куда меня везти? Сима сказала, боялись, что заберут неизвестно куда и там я и помру.
Я снимаю последний слой марли. Шов чистый, всё как надо, я говорю ему «хорошо заживает».
— А как вы горели, помните?
— Нет. Совсем. — он смотрит в потолок. — Мне говорили, что нашли меня у дороги. Я в это верю, потому что больше верить не во что.
— Кто говорил?
— Сима.
Я накладываю повязку и одновременно складываю в голове арифметику, от которой мне делается нехорошо: у этого человека нет ни одного собственного воспоминания о себе, и всё, что он про себя знает, он знает со слов одной-единственной женщины, которая называет его Ильёй, говорит ему, сколько ему лет, объясняет, где его нашли, и рассказывает, кем он ей приходится. Никто и никогда эти слова не проверял. Проверить их некому: документы ему делали те же самые люди, а больше в его жизни людей нет.