За всё время он ни разу не спрашивает, будет ли тот ходить.

Когда мы расходимся, я оборачиваюсь у поворота и вижу их обоих в конце коридора: Серафима вышла из палаты, стоит у окна, и Платон подходит к ней сзади и поправляет ей платок, который сбился на затылке. Просто протягивает руку и поправляет.

Так брат сестре платок не поправляет. Я не могу объяснить, почему мне так показалось, но жест какой-то ну не совсем уж родственный был…

Дома я оказываюсь в девятом часу.

Тёма встречает меня в коридоре с рисунком, на котором нарисованы четыре кривые фигуры и одна собака.

— Это ты, это баба, это я, — объясняет он, тыкая пальцем. — А собака заранее.

— Как это заранее?

— Ну её пока нет, — говорит он терпеливо, как говорят со взрослыми, которые медленно соображают. — А кто четвёртый, я потом придумаю.

Мама разогревает мне ужин, ставит тарелку и садится напротив, и молчит ровно столько, сколько нужно, чтобы я успела съесть три ложки.

— Вась. Что случилось?

— Ничего.

— Ты второй день с каким-то странным лицом приходишь.

Я встаю, иду в комнату и достаю из шкафа коробку, которую не открывала два года. Там его удостоверение, часы, которые остановились сами, орденская коробочка, которую мне вручили в актовом зале под аплодисменты, и конверт с фотографиями.

Фотографию я нахожу сразу, потому что помню, где она лежит. Лето, дача Артуровых родителей, он стоит по колено в некошеной траве, в одних шортах, руки в боки, и щурится от солнца.

Я подношу её к лампе. Слева, над самой костью, неровное тёмное пятно с коротким загнутым отростком, похожим на хвостик у запятой.

Мама стоит в дверях и смотрит на меня.

— Мам, — говорю я. — Кажется, Артур жив.

Она заходит, садится на край кровати, забирает у меня фотографию, долго смотрит на неё сама, потом кладёт на покрывало лицом вниз.

— Вася, — говорит она. — Если он живой, то почему он за четыре года не приехал домой?

Она сидит ещё немного, потом забирает тарелку и уходит на кухню, и я слышу, как она моет посуду дольше, чем нужно.

Я достаю из рабочей сумки два стерильных зонда в пробирках, которые днём, проходя мимо, вынула из коробки в перевязочной и сунула в карман халата, не глядя по сторонам, будто беру их для дела.

Я беру один и иду в детскую.

Тёма спит поперёк кровати, как всегда, одеяло на полу, машинки выстроены на подушке в очередь. Я сажусь на край и трогаю его за плечо.

— Тём. Тёмочка. Открой ротик.

— Ммм, — говорит он, не открывая глаз.

— На секундочку. Мы играем в доктора.

Он открывает рот, не просыпаясь, потому что мы в доктора играем с полутора лет и он привык. Я провожу зондом по внутренней стороне щеки, десять раз, с нажимом, как написано на сайте лаборатории, который я читала стоя в коридоре у окна. Он причмокивает и поворачивается на бок.