— Илья Никитич, — говорю я, — а вам не приходило в голову, что вас могли искать?

— Приходило, — говорит он. — Первые года два часто приходило.

— И что?

— И ничего. Никто не приехал.

Я помогаю ему сесть, чтобы наложить свежую повязку, и он садится слишком резко, и я вижу, как у него расфокусируется взгляд.

— Так. Ложитесь.

— Сейчас, — говорит он. — Сейчас пройдёт.

И заваливается вперёд.

Он тяжёлый, восемьдесят восемь килограммов, и я успеваю только шагнуть вплотную и подставить плечо, и он оседает на меня, упираясь лбом мне в ключицу, и я стою, расставив ноги, и держу его на себе, и в эту секунду выясняется, что тело помнит больше головы: я держала его вот так один раз в жизни, на вокзале, когда он в шутку навалился на меня всем весом и сказал, что не поедет никуда, и от него пахло вокзальным кофе и духами, а сейчас от него пахнет госпиталем и чужим мылом.

— Оксана! — кричу я в коридор. — Нашатырь и тонометр!

Он приходит в себя раньше, чем Оксана добегает. Просто поднимает голову и часто дышит, и я чувствую это дыхание у себя на шее.

А потом он замирает.

Он смотрит вниз, туда, где у меня из-под халата вылез на цепочке золотой василёк, кривоватый, с потёртым краем, потому что я его не снимаю никогда.

— Откуда у вас это?

— Что?

— Вот это, — говорит он и не поднимает руку, просто смотрит. — Цветок.

— Муж подарил.

Он молчит секунды три.

— Я это где-то видел.

— Где?

— Не знаю, — говорит он и наконец отрывает взгляд. — Во сне, наверное. Мне снится иногда одно и то же поле, синее всё, до самого леса. И женщина там ходит. Лица не помню, только руки.

— Какие руки?

— Обыкновенные, — говорит он и вдруг смущается, будто взрослому мужику стыдно за такие разговоры. — С коротко стриженными ногтями. Я как-то Симе рассказал, а она сказала, что это я её во сне вижу. Ну, значит, её.

Я стою над ним, и у меня самой ногти острижены под корень, как у любого хирурга, потому что иначе нельзя, и я держу руки внизу, вдоль халата, и очень надеюсь, что он на них посмотрит.

Я укладываю его на кушетку, меряю давление, оно девяносто на шестьдесят, ничего страшного, обычная история на пятые сутки после такой кровопотери. Оксана приносит нашатырь, я говорю, что не нужен, и отправляю её в третью палату сменить капельницу.

Он лежит с закрытыми глазами, вымотанный, лоб влажный, дышит уже ровно и никуда отсюда ближайшие двадцать минут не денется, и в перевязочной, кроме нас двоих, нет ни одного человека.

Я закрываю дверь на защёлку и стою возле неё секунд десять, объясняя себе, что закрыла её потому, что перевязочная и посторонним сюда нельзя.