— Он к вам не из любви вернулся, — говорит она. — Он к вам из чувства вины вернулся. Вы это ещё узнаете.
Никита ворочается у неё в слинге, и она поправляет ему шапочку, не глядя, одной рукой.
— Серафима, — говорю я. — Я четыре года писала запросы. В часть, в военкомат, в комитет, в комиссию по розыску.
Она молчит.
— А вы четыре года знали ответ, — говорю я. — А еще это мой муж. Мужчина которого я любила, знала много лет. Мы строили семью, хотели ребенка. Как вы не поймете. Вы украли моего мужа, и считаете себя потерпевшей в этой ситуации? Как не стыдно.
Она стоит и держит ребёнка, и лицо у неё не двигается, а глаза мокрые, и она ничего не отвечает, потому что отвечать тут нечего.
— Вам на автобус, — говорю я. — В шестнадцать сорок последний до райцентра, следующий завтра.
— Я знаю.
— И вот ещё. — я достаю из кармана бумажку, на которой ещё утром записала телефон, потому что знала, что она приедет. — Это фонд, они помогают женщинам с детьми. Позвоните, вам положено больше, чем вы получаете.
Она берёт бумажку двумя пальцами и смотрит на неё.
— Вы это зачем? — говорит она.
— Затем, что у вас двое, и им нужна мать, — говорю я. — Я не за вас беспокоюсь. Я просто женщина, которая одна растила ребенка.
Серафима поворачивается и идёт к остановке, и у самого угла она оборачивается.
— Он лук до черноты жарит, — говорит она. — Вы ему не запрещайте.
Глава 25
Первый месяц мой муж спит в зале на диване.
Это придумал он сам, в первый же вечер, когда мы вернулись из следственного отдела в половине двенадцатого ночи, и я открыла дверь, и в прихожей нас встретила мама.
Она стояла в халате, с полотенцем через плечо, потому что мыла посуду, и смотрела на него секунд десять.
Она знала его двенадцать лет. Она кормила его пельменями, ругала за то, что он приходит без шапки, дважды одалживала ему денег и один раз, когда мы с ним поссорились на второй год, забрала его к себе ночевать и не сказала мне об этом.
— Здравствуйте, — сказал он. — Я вас не помню. Извините.
— А я тебя помню, — сказала мама. — Разувайся. Ноги мыть, и на кухню.
Она развернулась и ушла греть суп, и я стояла в прихожей и слушала, как она у себя на кухне гремит крышкой громче, чем нужно.
Он ел этот суп сорок минут. Медленно, аккуратно, не поднимая головы, и мама сидела напротив и не смотрела на него в упор, а всё время находила себе дело: то соль подвинет, то хлеб порежет, то встанет чайник поставить.
А когда он доел, она сказала:
— В зале постелю. Ребёнок спит, а он у нас чужих боится с прошлого месяца. Проснётся, увидит незнакомого мужика в квартире — испугается на всю жизнь. Надо, чтоб он тебя сначала днём увидел.