К обеду меня вызывает Игорь Львович.

Он сидит у себя, чайник выключен, и на столе перед ним нет ни одной бумаги, что означает, что разговор будет неприятный.

— Садитесь. Мне сегодня три человека рассказали, как на вас с утра орала беременная женщина. Каждый по-своему, но суть у всех одна: вы ходите к пациенту чаще, чем надо, и жена это заметила.

— Я его лечащий врач.

— Вы его лечащий врач, — соглашается он. — А теперь я вас спрошу как человек, который вас несколько лет знает. Вы к нему ходите как врач?

Я кладу перед ним распечатку.

Он читает её дважды, снимает очки, кладёт их на стол дужками вниз и садится поглубже.

— Так. Первое. Материал вы взяли без согласия пациента.

— Он согласился.

— Устно, в перевязочной. Когда вы там были вдвоем. — он смотрит на меня поверх стола. — Вы сами-то в это верите?

Я молчу.

— Второе. В графе стоит фамилия Заваркин. По этой бумаге отцом вашего ребёнка является гражданин Заваркин Илья Никитич. Всё.

— Игорь Львович…

— Третье и главное. — он кладёт ладонь на стол. — Вы сейчас принесли мне признание в должностном преступлении. Я обязан дать ему ход. Я не дам, потому что я старый дурак. Но если эта женщина напишет жалобу, а она напишет, и если при проверке всплывёт, откуда у вас его ДНК, вас не будет ни в этом госпитале, ни в профессии, ни в списках. Вы понимаете, что я вам говорю?

— Понимаю.

— Ни черта вы не понимаете, — говорит он и наконец включает чайник. — Вашего мужа по всем документам страны нет в живых. Есть могила, свидетельство, награда, которую вам вручали в актовом зале. А есть живой мужик с паспортом на другую фамилию, который вас не помнит и который сегодня уехал к своей семье. Что вы собираетесь предъявить и кому?

Ответа у меня нет.

— Идите работать, — говорит он. — И бумагу спрячьте так, чтобы её не нашли даже дома.

В два часа у меня плановая: грыжа, мужчина шестидесяти одного года, ждал очереди с весны.

Я моюсь, оперируя, разговариваю с Димой про его дачу и один раз даже смеюсь, и всё это время где-то под внутри лежит мысль, что человек, чей сын спит сейчас в саду, едет по грунтовке в чужую жизнь и не знает про это ничего.

Операция на грыжу проходит хорошо.

Дома я делаю всё как обычно: кормлю Тёму, читаю ему про крокодила, выключаю свет и сижу с ним пять минут в темноте, потому что иначе он не засыпает.

— Мам, — говорит он из-под одеяла. — А ты почему сегодня грустная?

— Я не грустная, просто устала.

— Ты вчера тоже устала.

— Спи.

Он затихает, а через минуту говорит совсем тихо, уже засыпая:

— А собаку мы всё-таки заведём.

Я сижу в темноте и держу его горячую ступню в ладони, как держала, когда ему было полгода и он не спал ночами, и мне очень хочется рассказать трёхлетнему ребёнку про его отца, который сегодня уехал и до сих пор не знает, что он отец.