— Телефона у меня нет, — говорит он. — У нас связь только на горке ловит, и то не всегда. Симин номер есть, он один на дом.

Он молчит, и я молчу, и мы оба понимаем, что это значит: чтобы сказать ему, кто он такой, мне придётся сначала позвонить ей.

— Я найду способ, — говорю я.

— Найдите, — говорит он.

Он берёт с тумбочки шапку, мнёт её в руках и не уходит.

— Я вам одно скажу и поеду, — говорит он. — Вы не подумайте плохого, я не для того говорю. Просто больше случая не будет.

— Говорите.

— Вы очень красивая.

Он произносит это спокойно, глядя мне в лицо, и не отводит глаз, и не улыбается, и вообще ничем не показывает, что сказал что-то особенное.

Между нами шаг, может, полтора, и я очень хорошо чувствую, что если я этот шаг сделаю, он меня не оттолкнёт. Я стою на месте и держу руки в карманах халата, и мне для этого нужно примерно столько же сил, сколько нужно было той ночью, чтобы доработать до конца.

— Я это в первый день понял, ещё когда вы надо мной в реанимации стояли. И потом всё время старался не думать. Теперь-то можно, мы больше не увидимся.

— Илья Никитич…

— И вот ещё что, — говорит он и наконец отворачивается к окну. — Я про вашего мужа думал эти дни. Если он и правда где-то есть, живой, то он дурак. Такую женщину четыре года не искать.

Я стою и молчу, а потом решаюсь.

Я решаюсь за одну секунду, без всякой подготовки, как решаются резать, когда уже видно, что иначе нельзя. Я говорю:

— Послушайте меня. Вас зовут не Илья. Вас зовут…

— Илья, поехали! — говорит Платон от двери. — Дорога длинная, дотемна бы.

Он стоит на пороге, держась за косяк, и лицо у него доброе и терпеливое, и стоит он так, что мимо него не пройти.

— Иду, — говорит мой муж.

Он поворачивается ко мне и ждёт, договорю ли я. Платон смотрит на нас обоих от двери и никуда не уходит.

— Ничего, — говорю я. — Счастливой дороги.

— Ну, счастливо вам, — говорит он и идёт к двери.

Внизу, у крыльца, Серафима укладывает Ульяну на заднее сиденье и оборачивается ко мне.

— Спасибо вам, — говорит она. — Вы его спасли, я это помню и буду помнить.

— Берегите его.

Она смотрит на меня чуть дольше, чем нужно.

— Вы не переживайте так, — говорит она тихо, чтобы слышала одна я. — Он вас через неделю забудет. Он всех забывает.

Она садится в машину, Платон захлопывает багажник, и белая «Нива» выезжает за ворота в двенадцать двадцать пять.

Телефон звякает у меня в кармане в двенадцать сорок.

Я стою на том же месте и открываю письмо, и там вложение на две страницы, и на первой таблица с локусами и цифрами, в которой я не понимаю ни строчки, а на второй одна фраза, которую понимает кто угодно.