В пятницу я сижу в ординаторской и переписываю чужие выписки, потому что мои теперь не мои.

Работа тупая и тихая. Фамилия, диагноз, рекомендации, дата явки. Через полтора часа у меня начинает получаться не думать вообще ни о чём, и это почти хорошо.

Я поднимаю голову, чтобы дотянуться до штампа, и вижу в дверях человека. Он стоит, держась одной рукой за косяк.

На нём та же тёмная куртка, только теперь она в глине по бедро, и джинсы в глине, и ботинки такие, будто он в них шёл по пахоте.

За воротом у него на шнурке висит металлическая пластинка.

Я встаю, и стул падает за мной на пол.

— Здравствуй, Вась, — говорит он.

И вот тут меня накрывает, только совсем не тем, чего я от себя ждала.

— Ты не пришёл, — говорю я.

— Вась…

— Ты не пришёл. Я сидела напротив того крыльца с без пятнадцати десять и досидела до одиннадцати. Я считала всех, кто заходил, смотрела на машины. Ты понимаешь, что тебя две недели ищут? Тебя объявили в розыск и мне следователь звонит и спрашивает, не появлялся ли ты, а я говорю «нет», и он мне не верит…

Он стоит в дверях и не оправдывается.

— Меня увезли ночью, — говорит он. — В половине четвёртого. Платон поднял, сказал, что Симу выписали, дорога дальняя, поехали.

— И ты поехал.

Я стою за столом, держусь за него ладонями и не могу сделать ни шагу, потому что если я сейчас пойду, у меня подломится всё сразу.

— Как ты добрался?

— Двенадцать километров пешком шёл до трассы, — говорит он. — Потом меня фура подобрала до райцентра, там я на автобус сел, потом опять фура, до самого города. Двое суток. Я бы позвонил, но телефона у меня нет.

— Я знаю, что у тебя нет телефона.

— Я, наверное, страшный сейчас.

Он делает два шага и останавливается на расстоянии вытянутой руки, не ближе, и я вижу, что он не решается и что за всю дорогу он так и не придумал, что говорить.

И я задаю тот вопрос, который две недели во мне сидит и которого я боюсь больше всего на свете.

— Ты вспомнил?

Он молчит.

— Артур. Ты вспомнил меня?

— Нет, — говорит он.

Я сажусь на край стола, потому что ноги перестают меня держать.

— Вась. Вась, ты дослушай. — он делает ещё полшага ко мне и всё-таки останавливается. — Я не помню тебя. Я не помню ни как мы жили, ни где, ни какая ты была.

— Тогда зачем ты приехал?

— Затем, что я помню твои руки, — говорит он. — Я их за баней вспомнил, когда ящик открыл. Как ты мою ладонь берёшь и кладёшь себе на бок. И как от тебя пахнет, миндалём и горьким чем-то. И что тебя зовут Вася. И ещё я теперь точно знаю, что четыре года прожил у людей, которые меня подобрали и не отдали. Я их вчера ночью на кухне слышал. Ульяна не моя, Вась, и Никита не мой. Они Платоновы, оба.