— Здравствуйте, — говорит он.

Голос у него низкий и глухой, будто человек говорит через сложенную вдвое ткань, и я знаю, откуда такой берётся: так звучат люди, которые дышали горячим воздухом и обожгли себе всё внутри до самых связок.

— Здравствуйте. Я вас оперировала. Как ночь?

— Нормально.

— Нормально это как? Боль есть?

— Есть, — говорит он и подумав добавляет: — К утру сильнее, но терпимая.

Я откидываю простыню, смотрю дренажи, потом шов. Живот мягкий, повязка сухая, температура вчера вечером тридцать семь и два, сегодня утром тридцать шесть и девять. Всё так, как я хотела бы видеть на третьи сутки, и я вслух говорю ему, что всё хорошо, и он кивает, будто и не сомневался.

Пока я смотрю его живот, я вижу пятно с расстояния в ладонь, и оно точно такое, каким было двенадцать лет, и я заставляю себя не задерживаться на нём ни одной лишней секунды, потому что Оксана стоит рядом и всё видит.

Потом он тянется поправить подушку и делает это левой рукой, хотя правая у него свободна и ближе, и я знаю ровно одного человека, который всё в жизни делал левой, а писал при этом правой, потому что в школе его переучили.

Я задаю ещё четыре вопроса, которые обязана задать: тошнит ли, был ли стул, кружится ли голова, когда встаёт, курит ли. Он отвечает коротко и точно, ни разу не пожаловавшись, и я думаю, что вот это как раз похоже, потому что Артур тоже никогда не жаловался, даже когда ходил с трещиной в ребре и говорил, что просто потянул.

А потом я задаю пятый вопрос, которого задавать не должна.

— Мы с вами раньше нигде не встречались?

— Нет, — говорит он. — Я вас не знаю. Извините.

— Точно?

— Точно. Я бы запомнил.

— Вас Ильёй зовут?

— Ильёй.

— А не… — я слышу собственный голос со стороны и не могу его остановить, — а другого имени у вас никогда не было?

Тут он всё-таки задерживается на секунду.

— Нет, — говорит он. — А почему вы спрашиваете? И вопросы какие-то у вас очень странные.

Мне надо ответить что-то врачебное, про последствия контузии и про то, что мы всегда уточняем. Я объясняю свои вопросы с медицинской точки зрения, и он снова кивает, и я перевожу разговор туда, куда мне надо.

— В реанимации вы звали Симу. Кто это?

— Жена, — говорит он. — Серафима. Она приедет, наверное. Ей сообщили?

— Не знаю, — говорю я. — Наверное, сообщили.

— Хорошо, — говорит он. — Она за меня боится.

Я стою у его койки, держу в руках его карту и обращаюсь к своему мужу по имени Илья Никитич, а он рассказывает мне, что за него боится женщина, которой я никогда в жизни не видела.

За спиной у меня открывается дверь.