Потом он выкладывает передо мной всё, что я принесла, по одному, и раскладывает по столу, как раскладывают пасьянс.

Экспертиза. Копия карты Заваркина. Копия выписки. Копия свидетельства о смерти Ремизова А. С. Фотография Платона с парковки. Распечатка переписки с волонтёрской группой. Телефон Натальи Гладышевой, записанный на отдельном листке. Талон-уведомление из отделения полиции о двух моих обращениях, с номерами и датами.

Мама была права насчёт бумажки с датой.

— Так, — говорит Гущин. — Первый вопрос. Почему вы про экспертизу написали сами?

— Потому что иначе всё остальное не будет иметь силы.

Он смотрит на меня несколько секунд, потом кивает и делает пометку.

— Правильно написали, — говорит он. — Дальше. Вы понимаете, что этот документ, — он двигает ко мне экспертизу двумя пальцами, — сам по себе доказывает только то, что некий Заваркин является отцом вашего ребёнка? Он не доказывает, что Заваркин это Ремизов.

— Понимаю.

— А что доказывает, что Заваркин это Ремизов?

— Ничего, — говорю я. — Пока ничего.

— Вот и я так вижу, — говорит Гущин.

Он откидывается на спинку и первый раз за всё время смотрит на меня как на человека, а не как на источник бумаг.

— Теперь я вам скажу, зачем вы мне нужны, — говорит он. — Чтобы вы понимали, что я вам не благотворительность оказываю.

— Скажите.

— Это третий случай за полтора года на моём участке, — говорит он. — Первый: погибший, который оказался в психиатрической больнице в соседней области под именем Иванов, потому что при нём ничего не было. Второй: живой, признанный погибшим, всплыл через два года сам, приехал в военкомат и не смог доказать, что он это он, потому что паспорт ему уже аннулировали. Оба случая закончились ничем: там пожалели, тут не дожали, начальство сказало «не наш профиль». А у меня в области двенадцать человек в статусе безвестно отсутствующих и восемьдесят с чем-то признанных погибшими без тела.

Он двигает коврик.

— Мне нужен один эпизод, доведённый до суда. Один. Чтобы дальше можно было ссылаться. Ваш подходит, если он есть.

— Он есть.

— Это мы посмотрим, — говорит Гущин. — Теперь условия. Первое: с этого дня вы никому ничего не рассказываете, ни коллегам, ни подругам, ни этой вашей Наталье, с ней я сам поговорю. Второе: вы не приезжаете в деревню и не подходите к этим людям. Вообще. Даже случайно.

— А если он приедет ко мне?

— А вот это интересный вопрос, — говорит он и что-то записывает. — Если он приедет сам, вы мне звоните. Не после, а в ту же минуту.

— Хорошо.

— И третье. — он собирает бумаги в стопку и выравнивает её о стол. — Про экспертизу я материал выделю отдельно и передам по подведомственности. Я не имею права её замять, я и не буду. Вас, скорее всего, привлекут. Что вам за это будет, я не знаю, но профессия у вас, Василиса Андреевна, теперь под вопросом.