Стакан я нахожу в тот же вечер, у мамы в кладовке, в коробке с посудой, которую мы вывезли при переезде и не разбирали три года.

Он стоит, завёрнутый в газету, целый, с отбитым краем сверху.

Я приношу его на кухню, ставлю на стол между нами и сажусь.

— Ты вспомнил то, чего не помнила я, — говорю я.

— Ну и что?

— А то, что это значит, что оно настоящее, — говорю я. — Что я тебе это не подсунула, не подсказала и не внушила. Оно твоё.

Он смотрит на стакан.

— Мне бабушка твоя его подарила, что ли?

— Мне. На тридцать лет.

— Ну вот, — говорит он с досадой. — А я думал, что вспомнил и про бабушку.

После этого прорывает.

Он вспоминает, что у нас в подъезде на Гагарина не работал доводчик и дверь надо было придерживать, иначе она била по пяткам. Вспоминает, как звали соседского кота. Он вспоминает, как ходил ко мне в ординатуру и ждал внизу на посту, и как вахтёрша тётя Валя не пускала его наверх, а он приносил ей мандарины.

Тётю Валю я тоже забыла.

Приходит это всегда когда мы не работаем: за рулём, в очереди, во время того, как он вкручивает лампочку.

От тетради я отказываюсь совсем. Я её убираю в коробку с наградной коробочкой и свидетельством о смерти, потому что там теперь лежит всё, что стало ненужным.

Не вернулось многое, например год перед свадьбой. Он не помнит, как делал мне предложение, саму свадьбу.

Не вернулись воспоминания о его родителях.

Его мать умерла, когда ему было двадцать шесть, отец — за три года до его отъезда, и рассказать ему о них некому, кроме меня, а я знала их только как невестка. Он слушает про них внимательно и вежливо, как слушают про чужих людей, и один раз сказал мне, что ему стыдно, потому что он не может по ним скучать.

Не вернулись первые дни там. Он не помнит ни как приехал, ни своих ребят, ни Койчуева, и когда Мурат Асланович приезжал к нам в ноябре, они просидели вдвоём на кухне до трёх ночи, и Койчуев рассказывал, а он слушал и запоминал заново.

Ещё он не помнит, как горел. И вот это единственное, о чём я не жалею ни секунды.

Про вокзал он говорит мне в конце декабря, вечером, когда мы моем посуду.

Он стоит с полотенцем, вытирает тарелку и вдруг перестаёт её вытирать.

— Вась.

— Что?

— Ты меня на вокзал провожала утром, — говорит он. — Я в поезд садился, а ты стояла на платформе в моей куртке, потому что было холодно, и куртка тебе была до колен.

Я закрываю кран.

— И я тебе с подножки сказал одно слово, — говорит он. — Я сказал: «Не отпущу».

Он поворачивается ко мне с этой тарелкой и с полотенцем, и лицо у него совершенно растерянное.

— Вась, — говорит он. — Почему я это сказал? Я же уезжал. Это же ты меня не отпускала.