Говорить слишком тяжело. Слишком тяжело держать глаза открытыми. Волны тепла и удовольствия пульсируют во мне. Я ненавижу быть под морфином, но я также обожаю это. Ничего не могу с собой поделать. Это приятно — чувствовать себя хорошо. Это напоминает мне месяцы после смерти отца, когда я пустилась во все тяжкие. Я столько всего перепробовала, чтобы избавиться от боли. И ничего не помогало. По крайней мере, надолго. Я обещала себе, что больше никогда так не поступлю, но теперь у меня нет выбора.

— Адриенна, — шепчет он, и то, как он произносит мое имя, змеей проскальзывает в мой мозг. — Отдыхай, — говорит он. — Не волнуйся. Скоро всё закончится.

Я хочу спросить его, что он имеет в виду, но не могу.

Я больше ничего не помню.

Поместье Хамина в точности такое, каким я его помню. Комнаты здесь всё такие же темные и тихие, и по ночам дом издает всё те же звуки. Он скрипит, оседает и напоминает мне о моем детстве. Обои, которые моя мать привезла из Франции, всё еще на стенах в её спальне. Теперь они выцвели и местами отслаиваются. В комнате тоже пахнет по-другому, землей и плесенью. Плющ оплетает окно в ванной и уже начал пробиваться под закрученные стекла. Каждый день, когда Ирина помогает мне забраться в ванну, я не могу не замечать маленькие зеленые почки на фоне потрескавшейся белой краски. Сначала вода течет оранжевая от ржавчины, но потом становится прозрачной и горячей. Старые трубы лязгают в стенах, пока ванна наполняется. Я сижу на краю, пока Ирина капает в воду эфирные масла, и комната тут же наполняется мягким ароматом лаванды. Она хочет, чтобы я расслабилась, но это сложно. Возвращение в дом моего детства меня не радует.

Я плакала и агрессировала три дня после того, как он бросил меня здесь, но он не вернулся. Насколько я могу судить, здесь нет камер, которые следили бы за мной круглосуточно. Здесь нет никого, кроме меня и Ирины, большую часть времени. Иногда я слышу голоса внизу, в недрах дома, но я больше никого не вижу. И бродить по дому я тоже не пытаюсь. Покидать свою спальню и исследовать увядание особняка — это совсем не то, что меня интересует. Я весь день остаюсь в постели, измотанная скучными часами, проваливаясь в сон и снова просыпаясь. Морфин помогает. У Ирины, кажется, бесконечный запас как его, так и вина. Она приносит его мне до захода солнца, а потом мы наблюдаем из окна за закатом над Гудзоном.

Дни начали сливаться в один.

Оказаться снова запертой в этом доме — это мой худший ночной кошмар, воплотившийся в реальность.

Он не приехал навестить меня ни разу. Он оставил меня гнить в этой огромной старой разлагающейся гробнице. Я не должна удивляться; на самом деле, я никогда не верила, что я ему небезразлична. Он поиграл со мной, пока ему не надоело, как я и знала с самого начала. Соскальзывая в горячую воду ванны, я шиплю от смеси боли и удовольствия. Теперь моё тело болит всегда, с тех пор как я оказалась здесь, и справляться с болью стало гораздо труднее. Горячая вода поначалу ощущается как покалывание иголок в мышцах, но потом становится лучше. Затем я чувствую, как расслабляюсь. Я прижимаюсь спиной к прохладному фарфору ванны и сползаю вниз, чтобы вода покрыла грудь. Ирина стоит рядом с ванной, словно к ней приставили наблюдателя за самоубийцей, словно он боится, что я попытаюсь утопиться. Словно мне нельзя доверять. Но в её глазах есть что-то ещё. Её зрачки расширены, и она, кажется, не может до конца сфокусировать взгляд. Она постоянно моргает и слегка покачивается, словно вот-вот заснёт.