— Не бывает такого понятия, — говорю я, чувствуя, как моя жена напрягается рядом со мной. — Как «слишком щедр».

До этого момента Селена не знала, что я потратил целое состояние на цветы для панихиды по Адриенне. Она также не знает, что вместо себя я послал Брайана, чтобы он наблюдал за службой и видел, кто приходил и уходил. Впрочем, она слишком недальновидна, чтобы придавать этому значение. Ей просто не нравится, что я снова оставил ее в неведении. Ей нравится думать, что она знает обо мне все. Разумеется, она ошибается. Очень, очень сильно ошибается. Но это не имеет значения. Заботы моей жены — не мои заботы. В моей голове зарождается мысль, план. Способ извлечь дополнительную выгоду из этой ситуации с Джессикой и пополнить мою коллекцию.

Я позволяю себе вежливую улыбку, затем отодвигаю стул и встаю.

— Я провожу тебя, — гладко произношу я, протягивая руку Джессике. Она моргает, словно не уверена, но через мгновение берет меня под руку. — Я скоро вернусь, любовь моя, — бросаю я Селене через плечо.

Она сужает глаза и подносит свой мартини к губам. Ей не нравится, что я оставляю ее одну за столом из-за другой женщины, но мне плевать. Я веду Джессику через дорогой ресторан, мимо всех тех людей, которых мы видели на бесчисленных благотворительных вечерах и приемах. Меня не интересует светская болтовня, и я уверен, что Джессика уже сыта ею по горло. Она льнет ко мне, вцепившись пальцами в мой пиджак, и машет рукой какой-то паре в углу.

— Если я снова начну плакать, то официально стану здесь персоной нон грата, — шепчет она мне на ухо.

— Так не плачь, — отвечаю я.

— Легче сказать, чем сделать, — бормочет она, когда мы подходим к дверям.

Я распахиваю их, она кивает и выходит; ее бедра покачиваются так, словно она прекрасно знает, насколько хороша ее задница в этом облегающем платье. Я следую за ней, пока она роется в своей крошечной сумочке в поисках талона на парковку. Она протягивает его парковщику, а затем поворачивается ко мне, теребя застежку сумки.

— Я подошла не только для того, чтобы поблагодарить за пожертвование и цветы, — говорит она, и я киваю, потому что знаю. — Но и за твою помощь в день... — Она умолкает, словно не может произнести это снова. — В тот день.

— Я не сделал ничего значительного, — говорю я.

— Нет, сделал, — шепчет она. — Знать, что кому-то не все равно и он попытался, значило для меня очень много.

— Мне не удалось получить много информации, и я прошу за это прощения, — гладко лгу я. — Я думал, что смогу помочь больше, чем получилось, но все было слишком сумбурно.