Это было правильно.

Этого было мало.

Первые три дня на позициях я работал — много и плотно, без пауз.

Это был выбор, не случайность. Я знал, что делаю: загружал голову задачами так, чтобы не оставалось места ни для чего другого. Разведка, схемы позиций, работа с новыми людьми — наш батальон влился в незнакомую дивизию, и незнакомые бойцы требовали внимания. Я проводил занятия, отдавал команды, ходил в лес смотреть немецкие позиции.

Огурцов наблюдал за мной. Я видел, как он наблюдает, — краем глаза, ненавязчиво, как умел делать всё.

На четвёртый день он подошёл.

— Ларин.

— Да.

— Ты не спишь нормально уже четыре дня.

— Я сплю.

— По три часа — это не нормально, — сказал он. — Ты сам говорил: человек, который не спит, делает ошибки.

— Я не делаю ошибок.

— Пока, — сказал он. Моим же словом.

Я посмотрел на него.

— Семён.

— Да.

— Я знаю, что делаю.

— Знаю, что знаешь, — сказал он. — Но всё равно говорю.

Он ушёл. Я смотрел ему вслед и думал: вот человек, который наблюдает за мной, потому что сам решил, что нужно. Никто не просил. Просто — решил и делает. Это было то самое качество, которое я в нём ценил больше всего остального: он делал что считал правильным, без объяснений и без ожидания благодарности.

Той ночью я лёг пораньше.

Спал пять часов — почти нормально.

Через неделю после Можайска пришли итоговые сводки по Вязьме.

Не официально — по официальным каналам таких вещей не говорили. Но люди разговаривали, офицеры между собой, связные привозили слухи, которые складывались в картину точнее любых официальных сводок.

Картина была страшная.

Несколько армий в кольце — пятая, девятнадцатая, двадцатая, двадцать четвёртая, тридцать вторая. Кольцо замкнулось быстро и плотно. Немцы не давали выйти — прочёсывали, расстреливали прорывающихся на дорогах.

Сколько людей — никто не называл точно. Говорили: много. Очень много.

Я слушал это и думал о цифрах, которые знал из другого источника — из той жизни, которой больше не было. Знал, что скажут потом: около шестисот тысяч попавших в плен. Больше, чем армия многих государств.

Шестьсот тысяч.

Я вышел из-под Вязьмы с четырьмястами девятнадцатью. Это была одна четырнадцатая процента от числа, которое не помещалось в голове.

Я сидел у окна и думал о тех, кого не вытащил. Не потому что мог — не мог, масштаб не тот. Но думал. Это было нужно — не для самоедства, а для того, чтобы не привыкнуть смотреть на цифры как на цифры.

Пятьсот тысяч — это пятьсот тысяч Петровых Коль. Пятьсот тысяч Огурцовых. Пятьсот тысяч человек, у которых были матери и коровы и незаконченные разговоры.