— Они говорят три недели.

— Я говорю скоро.

Огурцов посмотрел на меня.

— Ты плохой пациент.

— Знаю.

— Это не хорошо.

— Знаю, — повторил я.

Он достал кисет, начал крутить самокрутку — медленно, как делал всегда, когда думал о чём-то.

— Деревню взяли, — сказал он. — Дорогу перекрыли. Всё как планировали.

— Хорошо.

— Петров хорошо работал. На твоём месте, грубо говоря.

— Я видел, как он уходил на позицию.

— Видел кусок, — сказал Огурцов. — Потом — хорошо работал. Самостоятельно.

— Я знаю, что он умеет.

— Знаешь, — согласился Огурцов. — Но приятно слышать, да?

Я посмотрел на него.

— Приятно, — согласился я.

Он закурил. Выдохнул дым в сторону окна.

— Рудаков писал ещё один документ, — сказал он.

— Про что?

— Про деревню. Про тебя там. — Пауза. — И про ранение. Как командовал, пока несли.

— Он говорил.

— Говорил. Но ты не слышал, наверное — ты в тот момент не очень соображал.

— Соображал нормально, — сказал я.

— Не совсем нормально, — сказал Огурцов. — Ты мне дал три команды подряд, потом замолчал, потом снова три команды. Одна команда повторялась.

— Какая?

— «Петров прикрывает», — сказал Огурцов. — Три раза.

Я думал.

— Петров и правда прикрывал, — сказал я.

— Три раза не надо было повторять.

— Значит, не совсем нормально, — согласился я.

Огурцов докурил, бросил окурок за окно.

— Ларин.

— Да.

— Ты зуевские блокноты помнишь?

— Помню.

— Он там про Петрова написал — что недооценён?

— Написал.

— Я слышал краем тогда, — сказал Огурцов. — Правильно написал. — Пауза. — И про меня написал?

Я посмотрел на него.

— Написал, — сказал я. — Что надёжный. Что три засады и разведка — без официального упоминания. Что несправедливо.

Огурцов молчал.

— Он хороший был человек, — сказал он наконец. — Правильно смотрел.

— Правильно, — согласился я.

Огурцов встал.

— Три дня, говоришь?

— Три дня.

— Тогда увидимся, — сказал он. И ушёл.

На пятнадцатый день хирург осмотрел плечо.

— Хорошо заживает, — сказал он. — Ещё неделя.

— Три дня, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Неделя.

— Пять дней.

— Молодёжь, — сказал он себе под нос. — Четыре дня. И чтоб без рывков.

— Без рывков, — согласился я.

Я выписался на шестнадцатый день.

Плечо болело при резких движениях, правая рука слушалась на восемьдесят процентов. Для стрелкового оружия — достаточно. Для работы ножом — пока нет.

Сержант из Вязьмы лежал с незажившей ногой — ещё недели три, говорили.

— Выходишь? — спросил он.

— Выхожу.

— Добром тебе, — сказал он.

— И тебе, — сказал я.

Я шёл к выходу и думал: ещё пятнадцать дней до начала декабрьского контрнаступления. Времени — в обрез. Но достаточно, чтобы вернуться и подготовиться.