Скорее бы уже на марш вернуться — там времени мне столько вопросов задавать у Капустина не будет.

— У меня как-то само хорошо получалось, если честно, — сдвинув пилотку, я почесал грязную макушку. — С малых лет — когда в войнушку играли, в школе и вообще. Как-то так получалось, что инициатива и организация шли от меня.

— В войнушку, значит, — кивнул Капустин.

— И другие игры, — кивнул я.

— Хороша войнушка у вас была, — скучным тоном заметил он. — С бомбежками, с залеганиями, пропусками колонн и снятием часовых без шума.

— Не обижайте, товарищ лейтенант, — поморщился я. — Я же говорил — это уже от деда. Вам выжить, извините, теперь очень нужно — когда война ход наберет, сами в газетах о подвигах охотников наших прочитаете.

Посверлив меня взглядом — мне было все равно — Капустин свернул разговор:

— Удивительный у тебя дед.

— Был, — кивнул я. — Земля ему пухом.

Старлей кивнул и больше не спрашивал — не потому, что поверил, а потому что идти через лес и — возможно — воевать нужно сейчас, а разобраться со странностями можно потом.

О броде дед нам не наврал — просека заросла так, что мы с трудом продирались через нее. Ветки хлестали по лицу, под ногами мешались корни. Через сорок мучительных для других и неприятных для меня минут мы вышли к реке. Брод — мелкий, по колено в самом глубоком месте.

Переходили быстро, без шума.

На том берегу я остановился и поднял руку.

— Стоп, — продублировал Капустин.

Все встали. Я прислушался. Лес. Ветер. Вода за спиной. И — очень далеко, едва слышно — голоса. Немецкая речь, несколько человек, судя по звуку — метров двести, может триста, выше по реке. Я обернулся к Капустину, прижал палец к губам. Он кивнул и передал сигнал назад по цепочке. Рота замерла — хорошо, молча, без толкотни.

Голоса не приближались. Немцы стояли лагерем у реки — может, ждали переправу, может, просто привал. Нам это было безразлично, пока они не шли в нашу сторону.

Я ждал три минуты. Голоса оставались на месте.

— Тихо, вглубь леса, — сказал я вполголоса Капустину. — Метров пятьсот, потом уходим на восток.

Он кивнул. Мы ушли.

К вечеру второго дня, когда я решил, что бойцы худо-бедно научились ходить лесами и приглядывать за ними можно меньше, начала царапаться проблема с боеприпасами. С самого начала была — две обоймы на брата это катастрофически мало, но только что боец Харченко признался лейтенанту, что потерял обойму в реке, на броде: выскользнул, упал, а Харченко не смог найти его в придонной мути. По этому поводу я надоумил Капустина провести инвентаризацию.

У троих — по одному патрону. Где посеяли остальное — неизвестно. Капустин немного их поругал, но какая теперь разница? Мы даже огня открыть не успели, а арсеналы сами собой пустеют. Немецкий MP-38 у меня — тридцать два патрона в магазине, запасного нет. Немецкий пистолет у меня же — восемь патронов. Это весь мой боезапас.