— Я буду, — пообещал рыжий.

Я нёс ящик и думал о пленных. Один из них — тот, что из кузова, со сквозным ранением в бок — шёл медленно, опирался на Фомина. Фомин держал его, смотрел прямо, лицо непроницаемое. Деревянко шёл рядом с контуженным — тот уже оклемался, шёл сам, смотрел под ноги.

Я не знал ещё, что с ними делать после очевидно нужного допроса. Впрочем, это — тоже очевидно: отпустить нельзя, а кормить, лечить и охранять у нас нет ресурсов.

Я думал о Капустине — как он отреагирует на пленных. Скорее всего правильно. Он всегда реагировал правильно — принимал факты, думал, решал. Четыре километра кончились неожиданно — как всегда, когда идёшь с грузом. Лагерь появился из-за ельника, и я услышал голоса — наши, живые, спокойные.

Капустин вышел навстречу.

Увидел ящики, увидел пленных. Посмотрел на меня.

— Без потерь? — спросил он.

— Без потерь.

Он посмотрел на ящики ещё раз. На пленных. На усталые лица отделения.

— Хорошая работа, бойцы — сказал он.

Просто. Без лишнего.

Этого было достаточно.

Вечером я допрашивал пленных.

Первый — раненый, Вальтер Кресс, двадцать два года, рядовой, 45-й пехотный полк. Из Мюнхена. На вопросы отвечал осторожно — не грубил, не молчал, но давал минимум.

Второй — контуженный, Ганс Меллер, двадцать шесть лет, мой коллега-ефрейтор, тот же полк. Из Дрездена. Этот разговаривал охотнее — или контузия ещё не прошла, или характер такой. Меллер сказал: их полк идёт на Бобруйск. Штаб дивизии — в Барановичах. Русских в лесах много — дивизия получила приказ не входить в леса без бронетехники. Зачистку планируют позже, когда фронт стабилизируется.

Позже — это хорошо. Значит, у нас есть время.

Я записал в тетрадь. Отдал Капустину.

Он читал молча. Потом поднял взгляд.

— Что с ними делаем?

— Пока держим, — ответил я. — Чуть-чуть подлечим, пару раз покормим. Размякнут, может еще чего расскажут. А потом — в землю. Они же за ней пришли.

Капустин пожевал губами, поморщился.

— Сделаю, товарищ лейтенант, — помог ему я. — Резать беспомощных для боевого духа личного состава плохо.

— А для тебя?

— А для меня — неприятная часть работы, — развел я руками.

Он думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пока держим.

Я вышел из-под ели, где мы сидели с Капустиным. Лагерь радовался — люди ели, кто-то чинил обувь, кто-то чистил оружие. Харченко разобрал пулемёт и смазывал по частям, аккуратно, как механик со стажем.

Я остановился, смотрел на всё это.

Восемь дней назад я чинил забор на даче в Раменском. Сейчас у меня сорок восемь человек, семь ящиков своих патронов, медикаменты, еда. И лес — большой, густой, темный.