Считал до трёх в голове.

Это заняло меньше времени, чем здесь написано.

Пулемёт MG-34 — хорошая машина, из тех, что на третий год войны попадётся в руки нашим кинопартизанам и будет в каждом фильме. Я снял его с треноги, тяжёлый. Огурцов забрал ленту. Горобец молча обыскал тела — вынул документы, карабины, забрал плитку шоколада из кармана сидевшего и сунул себе. Я смотрел секунду. Горобец поймал мой взгляд.

— Жинке отвезу, — сказал он.

— Жинке, — повторил я.

— Жинке, — подтвердил он.

Я кивнул. Юмор у людей бывает разный, и иногда выясняется, что у самого молчаливого он самый чёрный.

— Уходим.

Обратно через поле быстрее. Я считал: ушло семь минут, до патруля тридцать три. Успеваем с запасом.

Лес принял нас обратно — запах хвои, сырости, грибов. Колька, который ждал у края с тремя другими, выдохнул, когда увидел нас. Не показывал, что нервничал, но нервничал. Человек только начинает учиться этому, и он молодой, ему положено.

— Всё, — сказал я. — Идём.

Рудаков ждал.

Я доложил коротко. Он смотрел на пулемёт, который Мельник положил на землю.

— Чисто?

— Чисто.

— Потери?

— Нет.

Рудаков помолчал.

— Воронов.

— Я, — отозвался капитан из темноты.

— Оформи представление. Ефрейтор Ларин Сергей Иванович. За проведённую разведку и ночной налёт на огневую точку противника. Медаль «За отвагу». И к младшему сержанту представить.

— Служу Советскому Союзу! — козырнул я.

Приятно.

— Кроме того, — продолжил Рудаков, не меняя тона. — В журнал: ефрейтор Ларин назначается командиром разведывательного отделения батальона.

Воронов писал в темноте. Карандаш скрипел.

— Не подведу, товарищ майор, — пообещал я.

Вопросы?

— Один. Тот проход на севере, который освободился. Им надо воспользоваться завтра. Пока немцы не поставили новый пулемёт.

Рудаков смотрел на меня секунду.

— Завтра с утра выдвигаемся. Авангард — твоё отделение.

— Принято.

— Иди спать, ефрейтор.

Огурцов нагнал меня через десять шагов.

— Слышал?

— Слышал.

— Медаль.

— Угу.

— За отвагу. Это хорошая медаль.

— Хорошая.

— Первая.

— Первая в этой жизни, — сказал я не подумав. И поправился: — В армии. Первая в армии.

Огурцов хмыкнул — не расслышал или сделал вид, что не расслышал. Прошли ещё пять шагов.

— А того, что в гнезде сидел, — вдруг сказал он. — Я во сне видел один раз, недели две назад. Точно его. Морда такая же.

— Сёма.

— А.

— Не выдумывай.

— Не выдумываю.

Я на это ничего не сказал. Огурцов иногда удивлял — не тем, что говорил, а тем, что говорил вообще. Он молчал, молчал, а потом выдавал что-нибудь такое, что приходилось перерабатывать минут пять.

Он остановился у своей лёжки.