— Ларин.

— Да, товарищ майор.

— Я написал рапорт. Про тебя — отдельный раздел.

— Спасибо, товарищ майор. Разрешите спросить — о чем?

Он оперся на бревно, садиться не стал:

— Там написано: ефрейтор Ларин Сергей Иванович проявил исключительные навыки тактической разведки, организации засад, работы с пленными и ориентирования. Знание немецкого на уровне допросов и работы с документами. Рекомендован для специальных задач разведывательного характера.

Я смотрел на него.

— Рекомендован кем?

— Мной. Майор Серебров, разведотдел фронта.

— Это что-то значит?

— Значит. Не сразу. Но значит. Рапорт пойдёт в штаб армии, оттуда — выше. Где осядет, не знаю. Но осядет.

— Зачем мне это говорите?

— Потому что человек должен знать, что о нём пишут. Хотя бы иногда.

Это была неожиданная честность. Разведчики обычно говорят не то, что пишут. У них расхождение профессиональное.

— Спасибо.

— Не за что. — Помолчал. — И ещё. Капустин прислал мне свой рапорт. Попросил приложить к моему.

— Когда успел?

— Сегодня утром, пока ты спал.

Я кивнул. Капустин был такой человек — ничего демонстративно. Просто делал, и потом обнаруживалось, что сделано.

— Он написал хорошо, — продолжил Серебров. — Точно, без лишнего. Даты, места, действия. Такие рапорты читают.

— Капустин умеет писать.

— Умеет. Повезло тебе с ротным.

— Повезло.

Серебров встал — так, как встают люди, которые привыкли быть готовы в любой момент. У меня в той жизни была эта же манера. По ней Сереброва я тоже узнавал — как одного из своих.

— Ларин.

— Да?

— Береги себя. Такие нужны на войне. И именно поэтому гибнут чаще других. Лезут туда, куда надо, а не туда, где безопасно.

— Знаю.

— Знаешь, — повторил он. — Но всё равно говорю.

Ушёл.

Я сидел у колодца ещё долго. Деревня засыпала тихо, без огней. Где-то за огородами одиноко гавкнула собака и замолчала.

Рапорт Сереброва. Рапорт Капустина. Два документа, которые пойдут вверх по цепочке — в штаб армии, оттуда выше. Я этого не контролирую и не узнаю, у кого окажутся на столе. Могу только делать своё дело.

Месяц войны. Двести с лишним километров по тылам. Без потерь в отделении — все живы, даже Колька с лопоухостью и восемнадцатью годами. Пока живы.

Я думал о Кольке — как он шёл этой ночью. Держал дистанцию, не отставал, не шумел. Месяц назад ничего из этого не умел. Теперь умеет. Три боя, я ему говорил. Выживешь первые три — научишься. Он выжил больше трёх и продолжает учиться. Это то, что я в той жизни видел редко: человек, у которого после первой крови не закрылась голова, а наоборот — открылась.

Встал, пошёл в хату, где нам отвели угол. Внутри было душно и пахло тёплой соломой и чем-то ещё, домашним — я не сразу опознал, и потом вспомнил: квашеная капуста. У хозяйки кадушка где-то стоит. Запах детства, чьего-то детства, в любом случае не моего. Огурцов спал, повернувшись к стене. Колька дремал сидя, опершись на стену, голова свесилась набок. Я аккуратно его подвинул, чтобы лёг по-человечески, он промычал что-то и не проснулся. Лёг сам.