Вечером второго дня я лежал на опушке и смотрел на холм на юго-западе. Долго, часа три. Солнце садилось за холм — это важно: снайпер на западной позиции работает во второй половине дня, когда солнце светит нам в глаза, а у него — сзади.

В половине пятого я увидел отблеск. Секундный, едва заметный. Оптика: когда снайпер ведёт цель, окуляр прицела иногда даёт блик. Нужно знать, куда смотреть, и смотреть долго. Я знал и смотрел. Холм. Примерно середина, там, где у двух валунов торчал разросшийся куст. Я запомнил точку и по возвращении доложил Рудакову.

— Три позиции, — сказал я. — Северная — в лесу, там ель с раздвоенным стволом, хороший обзор. Восточная — на хуторе, вторая комната, окно смотрит на наш штаб. Юго-западная — холм, у двух валунов.

Рудаков смотрел на мою схему.

— Откуда знаешь?

— Углы падения, — сказал я. — И на холме сегодня видел блик оптики.

— Видел?

— Да.

— Снайперской оптики?

— Не могу знать, товарищ майор, — признался я. — Может — прицел, может — бинокль. В любом случае сегодня ночью схожу, посмотрю поближе.

— Один?

— Двое — шумнее, — сказал я. — Не нужен второй, товарищ майор, я в одиночку тише и быстрее управлюсь.

Рудаков молча смотрел на меня.

— Дед-охотник? — предположил я.

— Иди отсюда, дед-охотник, — скривившись, выгнал меня майор.

Я вышел в полночь. С собой взял трёхлинейку с оптическим прицелом — у нас была одна такая, из возвращенных трофеев, нашли в разбитом штабном грузовике. Прицел ПЕ, старый, но рабочий. Я немного пристрелял её днём, забравшись поглубже в лес. Рудаков разрешил. Нож на поясе. Фляга. Больше ничего — сегодня лишний вес будет мешать еще больше, чем обычно.

Лес принял меня сразу — темнота, запах хвои, тишина. Я шёл медленно, очень медленно — выбирал каждый шаг. Сухая ветка под ногой в тишине по громкости приравнивается к выстрелу. Обходил, проверял носком ботинка, потом переносил вес. К холму подошёл с запада — с той стороны, откуда он не ждал. Его позиция смотрела на восток, на наши позиции. Сзади — слепая зона. Последние тридцать метров поднимался по-пластунски, вымокнув от росы насквозь и замерзнув. Хорошо, что не настолько, чтобы руки начали дрожать.

Двадцать метров до валунов.

Пятнадцать.

Я остановился и слушал. Судя по тихому, ровному дыханию, там кто-то был — между валунами, под кустом. Кто-то спящий и одинокий. Ночует на позиции, гнида, и без второго номера отчего-то чувствует себя хозяином положения. Жертва пропаганды, полагаю — разве унтерменши могут что-то сделать целому нацистскому снайперу?

Я лежал и думал. Варианты: подойти вплотную и работать ножом — риск, если он проснётся в правильный момент. Отстрелить с пятнадцати метров — шум, немцы услышат. Подождать рассвета — опасно, он начнёт работать с рассветом, может убить ещё кого-то раньше, чем я среагирую.