Обуховская больница открылась мне за поворотом набережной — длинный трёхэтажный корпус казённого вида, с жёлтой облупившейся штукатуркой и рядами одинаковых окон. Над парадным входом — вывеска с императорским гербом и надписью: «Обуховская больница Санкт-Петербургского городского общественного управления». Чугунная ограда отделяла территорию от набережной, за оградой виднелся обширный двор с несколькими флигелями, хозяйственными постройками и приземистой часовней. У ворот стояла карета с красным крестом на дверце — больничная, для перевозки тяжёлых.

Я вошёл во двор. Пахло карболкой, кухней и прелой листвой. По двору шла санитарка с огромным мешком, у флигеля курили двое. Больница жила своей утренней жизнью.

К парадному входу я не пошёл — мне нужна была не приёмная и не палаты, а канцелярия курсов. В газете было написано «справки — канцелярия больницы», но канцелярия больницы и канцелярия курсов — это могло быть одно и то же, а могло и нет.

Один из куривших оказался врачом — невысокий, с бородкой, в наброшенном поверх халата пальто.

— Простите, — сказал я. — Я ищу фельдшерские курсы. Не подскажете, куда обращаться?

Он кивнул куда-то за мою спину.

— Вон тот флигель, двухэтажный, через двор. Видите, где крыльцо с навесом? Там и курсы, и канцелярия. Второй этаж, направо.

— Благодарю.

— Не за что, — он бросил окурок и затоптал каблуком.

Флигель стоял в глубине двора — старый, кирпичный, с потемневшей от сырости штукатуркой. Два этажа, узкие окна, деревянное крыльцо под жестяным навесом. На двери — табличка с надписью, которую я разобрал, только подойдя вплотную: «Фельдшерские подготовительные курсы при Обуховской городской больнице».

Я поднялся по скрипучим ступеням и вошёл внутрь. Коридор был узкий, тёмный. Из-за одной двери доносился монотонный голос — кто-то читал лекцию. За другой было тихо. Я повернул направо и остановился перед дверью с надписью «Канцелярия» и постучал.

— Войдите, — сказал женский голос.

Канцелярия оказалась комнатой, в которой, казалось, никто не делал ремонта со времен Александра Второго (или даже Первого). Маленькая, с низким потолком, покрытым желтоватыми разводами от протечек. Обои — когда-то зеленые, теперь неопределенно-бурые, отклеивались в углах. У стены стоял массивный шкаф с перекошенной дверцей, набитый папками и подшивками. Рядом конторка, заваленная бумагами, и стул с продавленным сиденьем. На подоконнике чайник, стакан в подстаканнике и блюдце с сушками.

За конторкой сидела молодая женщина лет двадцати двух, в темном платье с высоким воротником. Лицо узкое, с маленьким подбородком, волосы убраны под простую шпильку. Перед ней стояла печатная машинка «Ремингтон» — единственный предмет в комнате, выглядевший не старше десяти лет.