— Обними меня, — помолчав, сказала Анна. — Пожалуйста.

Я пересел к ней, и она уткнулась мне в плечо. Я обнял ее. Она была тонкая и теплая. Каштановые волосы щекотали мне подбородок.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. Потом поцеловала — так же неумело, как тогда, в ее комнате, когда я последний раз принес ей лекарство.

Когда мы оторвались друг от друга, она смотрела на меня серьезно, без улыбки.

— Отвернись, — сказала Анна.

Я замер.

— Отвернись, — повторила Анна.

Я послушно встал и повернулся к окну. За стеклом чернел двор-колодец, и слабый отблеск керосинки отражался в мутном стекле. Я слышал за спиной тихое шуршание ткани. Стук маленьких пуговиц. Шелест.

— Можешь повернуться.

Анна стояла посреди комнаты. Керосинка бросала мягкий золотистый свет, и тени ложились на обнаженное тело. Она не отводила глаз. Будто и не волновалась вовсе.

— Я хочу, чтобы это случилось, — сказала она.

Голос был ровный и спокойный.

Я подошел к ней, снял с кровати одеяло и набросил ей на плечи. Не потому что хотел остановить происходящее. Просто в комнате было холодно.

Она рассмеялась.

Я погасил керосинку и начал раздеваться.

… Потом мы лежали на узкой кровати. Анна устроилась щекой у меня на груди, и ее волосы рассыпались по моему плечу. Одеяло мы натянули повыше, потому что от окна тянуло отчаянным холодом.

Она молчала. Я слушал ее дыхание и старался не думать о завтрашнем дне.

— Мне надо ехать, — сказала Анна наконец. Голос был тихий. — Бабушка просыпается рано. Если увидит, что меня нет…

— Да.

Она не шевельнулась. Прошла минута, другая.

— Сейчас встану, — сказала она.

Я зажег керосинку. Анна села на кровати, завернувшись в одеяло, как в тогу, и некоторое время сидела так, глядя в одну точку. Потом решительно встала.

Я закрыл глаза и слушал, как она одевается. Снова шелест ткани, стук пуговиц, шорох чулок. Это заняло гораздо больше времени, чем раздевание.

Но скоро она уже застегивала пальто. Шляпка была чуть набок, и я молча поправил. Анна перехватила мою руку и прижала к своей щеке.

— Идем, — сказала она. — Проводи меня.

Я оделся и мы спустились по темной лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Парадная дверь была заперта на крючок. Я откинул его, и мы вышли на Суворовский.

Ночной воздух был сырой, пронизывающий. На углу у фонаря стоял извозчик — видимо, ждал загулявшего седока из трактира напротив. Я позвал его. Извозчик лениво тронул лошадь и подъехал.

— На Невский, — сказала Анна. — Дальше я сама.

Она повернулась ко мне, привстала на цыпочки и поцеловала. Быстро, крепко, по-детски ткнувшись губами в угол моего рта.