На Суворовском было пусто. Одинокий фонарь качался на ветру, бросая по мостовой рваные пятна света. Моросил мелкий дождь — я даже не заметил, когда он начался. Левая рука ныла. Костяшки были сбиты, на среднем пальце лопнула кожа. Завтра распухнет. Пенициллином, что ль, помазать. Говорят, может помочь, хотя современной наукой недоказано.

Я дошел до дома, поднялся по темной лестнице, вошел в квартиру. Запер дверь. И только тогда выдохнул.

Трубу я поставил в угол, за шкаф, рядом с «Смит-вессоном». Надо бы ее выбросить, подумал я. Вещественное доказательство, отпечатки, кровь. Любой следователь, найди он ее, задаст неудобные вопросы.

Но это я сделаю немного попозже.

Сел на кровать, стянул пиджак. Руки едва заметно подрагивали — запоздалый выброс адреналина. Обычное дело. Через четверть часа пройдет.

Итак. Все, как я и предполагал. Извеков и Кудряш не успокоились. Мало было «волчьего билета» и черных списков по всем медицинским учреждениям Петербурга и того, что я не могу ни учиться, ни работать, ни сдать экзамены — ни на врача, ни на фельдшера. Этого оказалось недостаточно. Нужно было еще переломать мне кости.

Ну какая же ты мразь, Алексей Сергеевич.

Спал я плохо.

Ворочался на кровати, то проваливаясь в сон, то выныривая обратно. Перед глазами стояло лицо мелкого — белое, перекошенное, на коленях в грязи. «Переломать руки и ноги. Вот что было велено».

К утру злость не прошла. Она только усилилась. Я злился на Извекова, на Кудряша, на этих троих идиотов с железками, на себя — за то, что вообще оказался в этом положении. На весь этот город с его сыростью, чиновниками и подворотнями.

Полтора центнера живого веса, золотое пенсне, кабаньи глазки. Сидит у себя на Литейном, в кабинете с бархатными портьерами, и посылает уголовников ломать мне кости. А сам — чист. Сам ни при чем. Ни одна ниточка к нему не ведет, потому что между ним и грязью всегда стоит Кудряш. Вексель. Который тоже как бы не при чем.

Ближе к полудню я надел пальто и пошел на Литейный. Авантюра, конечно, но не совсем. Извеков — пугливый. Наглый, но смелость у него только от безнаказанности. Хуже я, скорее всего, уже не сделаю. Хуже уже некуда!

Дом сорок шесть. Квартира шестнадцать, второй этаж, окна на проспект. Я встал через дорогу, у аптекарского магазина, и стал ждать. Здесь меня не видно.

Извеков любил обедать вне дома. Это было почти ритуалом — ближе к часу он нередко выходил из подъезда и шествовал по Литейному до ресторана Палкина или до трактира Давыдова, смотря по настроению. Выгуливал, так сказать, свои сто пятьдесят килограммов.