С улыбкой отъезжая назад спиной, я направляю на него палец.
— Ну уж нет, мне слишком уж нравится трепать языком.
Чейз крадется следом по льду, а в глазах вспыхивает недобрый, жесткий блеск.
В лиге абсолютно все знают, что он балуется грязной игрой как на льду, так и за его пределами, но лишь я, похоже, по-настоящему замечаю всю внутреннюю порочность: беспросветную, бездушную и сотканную из чистой ярости.
Возможно, сказывается приютское прошлое: я слишком хорошо помню пустые глаза мальчишек, в чьих сердцах росла столь глухая ненависть, что со временем они начинали сеять страдания повсюду, сполна натерпевшись издевательств от слишком многих взрослых. Оттого-то ничуть не шокирует его внезапная ухмылка, когда тот резко тормозит прямо передо мной, с ног до головы обдавая ледяной крошкой.
— Обзавелся малявкой, Эш? — цокает он, сокрушенно качая головой. — С ними ведь нужно держать ухо востро, особенно в таком нежном возрасте. Несчастные случаи... малявки для них прямо как магнит, — пожимая плечами, Чейз начинает пятиться к скамейке. — Не хотелось бы, чтобы с ней что-нибудь стряслось.
Челюсти сжимаются с такой бешеной силой, что я, кажется, слышу отчетливый хруст.
Он тебя провоцирует.
Он ничего не сделает.
Он к ней и пальцем не прикоснется.
Ему нужно, чтобы ты сорвался.
К боку подкатывает Грейсон.
— Что он наговорил?
Я стискиваю пальцы с такой неистовой силой, что боюсь сломать клюшку в щепки, и процеживаю:
— Сказал, надопоберечь Эмми, ведь несчастные случаи происходят сплошь и рядом.
Грейсон резко поднимает голову, взгляд полон неприкрытой жаждой убийства, однако все это блекнет по сравнению с тем, как выгляжу я, наблюдая, как Чейз Монтгомери поднимает руку и машет дочери.
Перед глазами встает кровавая пелена.
К черту хладнокровие. Насрать на удаление, к чертям скамейку штрафников: я с огромным наслаждением отдам каждый цент из суммы штрафа, который вот-вот выпишут.
— Держись от нее подальше! — ору я во всю глотку, после чего обрушиваюсь на подонка и впечатываю в защитное стекло.
До меня доносится дружный, потрясенный вздох трибун, ропот и девичьи вскрики, вызванные внезапной вспышкой жестокости. Судьи неистово свистят, однако я их полностью игнорирую.
Я рывком задираю шлем Монтгомери вверх. Тот ухмыляется прямо в лицо: план сработал точь-в-точь как задумывалось. Но ублюдку необходимо четко уяснить, с кем он имеет дело.
— Если хоть раз посмотришь в сторону моей дочери, я тебя уничтожу, — рычу я с такой ядовитой злобой, что ухмылка на его лице начинает блекнуть.
Я притягиваю Чейза еще ближе к себе.