Черная машина, в которой сидел миллион раз – с облупившейся краской, рваными поцарапанными сиденьями и дребезжащим мотором, – поднимает столб пыли и уносится прочь... без меня.
— Мам!
Я не узнаю собственный голос. Он совсем не похожна мой.
Звучит надломленно.
Крик начинает срываться и затихает вместе с машиной, скрывающейся за поворотом.
Я не замечаю выбоину. Очередной панический вопль вырывается из груди, когда кроссовки спотыкаются о неровность. Глаза расширяются от ужаса: мамина машина огибает деревья и полностью исчезает из виду ровно в ту секунду, когда я со всего размаху впечатываюсь в землю.
Стон боли срывается с губ – колени, щека и ладони скрежещут по гравию. Жар от содранной кожи сливается с огнем, полыхающим в груди и горле.
Я пытаюсь встать, но боль вырывает из меня визг. На этот раз другой. Так скулит раненый зверь в передаче о животных, когда в него вгрызается хищник.
Я приподнимаю голову. Губа дрожит, взгляд затуманен скопившимися слезами.
— Мам, пожалуйста! Я буду хорошим, о-обещаю!
Сердце сильно сжимается, замирает на мгновение, а затем начинает бешено колотиться. Накатывает новая волна паники, но уже по совершенно другой причине.
Дедушка умер от разрыва сердца. Неужели мое сердце вот-вот тоже разорвется?
Кое-как поднявшись на ноги, я игнорирую вспышки боли во всем теле, потому что они – ничто по сравнению с болью внутри. Может, я еще смогу ее догнать...
Я снова пытаюсь бежать, но ноги не слушаются.
Хныча, я падаю на колени иплачунавзрыд .
— Мам, пожалуйста.
Это из-за того, что я съел последний клубничный «Поп-тартс»1?Я не смог удержаться. Был так голоден, что живот сводило. Я ничего не ел несколько дней.
Она не выглядела злой, когда велела выйти и поискать щенка на обочине. Может, рассердилась, что я не смог его найти?Я правда очень старался; смотрел во все глаза, но нигде не увидел.
— Мам?— хриплю я.
Желудок скручивает от мерзкого чувства, рот наполняется слюной.
О нет.
Ненавижу, когда меня тошнит. Это пугает. Рвота идет через нос, и я не могу дышать.
Никто не поможет почувствовать себя лучше. Не то чтобы мама когда-нибудь это делала, но иногда, когда я болел, а ее не было дома, я ложился в ее кровать и обнимал подушку.
Здесь нет ее подушки.
У меня ничего нет.
От очередного спазма глаза лезут на лоб. Не успеваю даже отползти на обочину, как меня рвет. Я давлюсь и задыхаюсь, слезы градом катятся по щекам. Выходит совсем немного, ведь все, что было у меня в желудке, – это тот самый «Поп-тартс».
— П-пожалуйста, — икаю я, когда приступ прекращается, не зная, кого умоляю.