— Вы слышали?
Сделав судорожный вдох, чтобы тут же выдохнуть затхлый, спертый воздух кабинета, я произношу:
— Не могли бы вы повторить, — я до боли сжимаю кулаки на коленях и выдавливаю: — Пожалуйста.
Она приподнимает бровь.
— Я смотрю, вы наконец-то выучили хорошие манеры.
Я одариваю ее натянутой улыбкой.
— И на это ушло всего лишь... сколько там? Больше семидесяти порок?
Ее карие глазки-бусинки сужаются.
— В приюте не применяют подобных варварских методов воспитания.
— Моя спина готова с вами поспорить.
Она закатывает глаза.
— Все такой же дерзкий мальчишка...
— Мужчина. И вам лучше запомнить, заведующая, что я больше не тот перепуганный мальчик. Так что переходите к делу. Зачем вызвали? Я хочу поскорее уйти, пока не появилось желание позвонить куда следует.
Стоило сделать это еще много лет назад. В ту самую секунду, когда покинул дом.
Но, вопреки громким угрозам, тогда победил страх. Страх и стыд.
А еще осознание того, что приют закроют, а детей распихают по другим учреждениям. Я слышал истории и пострашнее. Я бы просто не вынес, если бы из-за моих действий невинные дети оказались в еще большем аду.
Но это не значит, что я сидел сложа руки.
Хотя, полагаю, дети предпочли бы, чтобы их спасли от тирании, а не получали анонимные пожертвования, благодаря которым всегда была еда и одежда.
Она берет со стола какие-то бумаги. Очки в красной оправе сползают на самый кончик носа, когда заведующая тягуче произносит:
— Две недели назад к нам поступил ребенок. Девочка по имени Эмми Каллаган, — она опускает листок и смотрит на меня поверх очков. — Вам знакомо это имя?
Я судорожно роюсь в памяти, перебирая варианты, но в голове пусто.
— Нет. А должно?
— Ну, учитывая, что она ваша дочь, было бы кстати.
Взрыв бомбы шокировал бы куда меньше. От этих слов меня словно прошибает током.
Время замирает. В кабинете становится зябко и тихо, и единственный звук – это пульсация крови в ушах. Кажется, я перестал дышать.
— М-моя дочь? — заикаюсь я. — У меня нет детей.
— О которых вы знали.
Сердце пропускает удар.
Нет.
Я всегда осторожен. Чертовски осторожен.
— Вы, должно быть, ошиблись. Я бы знал...
Она двигает по столу листок бумаги, обрывая меня на полуслове.
— Не ошиблась. В базе все еще хранится ваша ДНК с тех времен, как жили здесь. Как вы знаете, мы проверяем данные всех поступающих детей в надежде найти живых родственников. Представьте удивление, когда система забила тревогу, указав вас как отца.
Лишь наклонившись, чтобы взять документ, я замечаю, как сильно трясутся руки. Взгляд мечется по строчкам, но я успеваю прочесть только первый абзац. Буквы начинают расплываться, комната идет кругом. Листок выпадает из ослабевших пальцев.