Я один. Паника, какой никогда раньше не испытывал – сильнее, чем в те дни, когда она бросала меня в квартире без еды и воды, сильнее страха больше никогда ее не увидеть, – парализует тело.
Сильнее, чем страх перед тем плохим дядей, который иногда к нам приходит.
В руках начинается покалывание, грудь вздымается так быстро, что я боюсь уснуть и никогда не проснуться. Черные точки, похожие на ночное небо, застилают обзор.
Она... бросила меня?Насовсем?
— Мам?— шепчу я сквозь всхлипы.
Мы где-то высоко в горах. Ехали несколько часов, прежде чем она заметила щенка. Мне нельзя гулять одному далеко от дома. Мамочка говорила, что с такими маленькими детьми случаются плохие вещи, когда они остаются одни.
Со мной случится что-то плохое?

— Мистер Эшфорд.
Ее голос бьет как хлыст, возвращая разум в реальность. Глухо хмыкнув, я даю себе секунду, чтобы стряхнуть оцепенение, которое всегда оставляет после себя воспоминание.
Хотя вэтом кабинете... я никогда не смогу почувствовать себя в безопасности.
Пытаясь проглотить застрявший в горле комок эмоций, я шумно вдыхаю. Ноздри раздуваются – первобытный крик рвется наружу.
Я ненавижу это место и ненавижуэти воспоминания.
Она тяжело вздыхает.
— Мистер Эшфорд.
Несмотря на явное раздражение, я не тороплюсь. Заставляю себя сделать глубокий вдох, прежде чем перевести взгляд на стареющую женщину по ту сторону деревянного стола. Женщину, которую с превеликим удовольствием стер бы в порошок.
Миссис Соммерфилд.
Или, скорее, Антихрист.
Демон.
Дьявол.
Сатана.
Впрочем, вряд ли сам дьявол может тягаться с этим чудовищем.
Миссис Соммерфилд – заведующая, как сама себя называет, этого адского детского приюта. За более чем тридцать пять лет она ни разу не поступила по-человечески ни с одним ребенком, переступившим порог заведения.
Уж я-то знаю.
Я думал, что больше никогда не увижу ее лица. Более того, дал себе клятву не подпускать ее к себе на пушечный выстрел. Не после всего, что здесь творилось.
Но судьба, похоже, меня просто ненавидит.
На скуле дергается желвак. Я изо всех сил подавляю желание обложить ее всеми матами, какие только существуют. Замечаю, как по ее лицу скользит нескрываемое раздражение: гнев, затаившийся в морщинках у глаз, нахмуренные брови, поджатые губы.
Да уж, она меня тоже прекрасно помнит.
— Слушаю, — почти выплевываю я.
Ладно, возможно, у нее лучше получается держать себя в руках.
Но гнев ничем не оправдан. Она – мерзкая старуха, которая ненавидит детей и явно ошиблась с профессией. Я же, напротив, пытаюсь обуздать ярость из-за того, что она так и не удосужилась меня защитить.