Лайла поворачивается ко мне, и я вдруг всерьез пугаюсь, что ее глаза так и останутся расширенными от шока.
Стянув бейсболку, я готов рвать на себе волосы от отчаяния, потому что Лайла продолжает стоять и пялиться на меня. С судорожным выдохом я делаю шаг в комнату.
— Ничего страшного, если тебе не нравится, — шепчу я, не в силах скрыть мандраж. — Я не обижусь, — будет ли больно до чертиков? Безусловно. — Но было весело. Мне нравится собирать что-то посложнее Лего, а теперь у вас с Эмми есть комната, где сможете вместе читать. Я видел, что дома книги уже просто некуда ставить, и подумал, что ты могла бы...
— Ты был в моей комнате? — пищит она.
Тело каменеет. Я стою к Лайле спиной, чтобы та не видела, как я мысленно крою себя матом за тупость.
Резко развернувшись, я виновато пожимаю плечами.
— Ну да... извини. Я заезжал... — я пытаюсь соврать, но под взглядом, в котором смешались благоговение и шок, понимаю, что не могу. Я и в лучшие дни врать не умею, а ей – уж тем более.
Только не Лайле. Никогда.
Потерев шею сзади, я отвожу глаза, боясь увидеть выражение ее лица, и тихо признаюсь:
— Я попросил твою маму показать любимые книги.
— Зачем?
Одно слово.
Одно слово, выдохнутое на грани изумления.
С трудом сглотнув, я подхожу к одному из собранных мною стеллажей от пола до потолка и беру купленный экземпляр ее самой любимой книги. С бешено колотящимся сердцем – беззащитным, обнаженным, готовым к тому, что Лайла сожмет его в кулаке и раздавит, – я протягиваю книгу. И только сейчас замечаю, что руки слегка дрожат.
— Что это, Киран?
Лайла забирает ее, рассеянно перелистывает страницы и вдруг замирает, наткнувшись на мелкий почерк на полях.
— Т-ты делал пометки?
Я киваю, не отрывая взгляда от пола; щеки обдает жаром.
— Хотел понять, почему ты так сильно ее любишь. Шарлотта рассказала, что ты делаешь пометки в книгах, и я подумал... может, будет интересно почитать мои... Сравнить наши впечатления.
— Ты прочитал мою любимую книгу и сделал там пометки?
Подняв голову, я мысленно готовлюсь к чему угодно. Но точно не к слезам.
— Черт, — ругаюсь я. — Я перегнул палку. Знаю, что перегнул, прости меня, но...
Слова обрываются, когда Лайла бросается мне на шею. Она судорожно втягивает воздух и выдавливает сквозь слезы:
— Это самое прекрасное, что кто-либо когда-либо для меня делал.
Не теряя ни секунды, я обхватываю ее руками и отрываю от пола, чтобы не приходилось стоять на цыпочках. Я зарываюсь лицом в изгиб ее шеи, позволяя теплу просочиться в самые кости. Мне никогда в жизни не было так хорошо, как сейчас, удерживая Лайлу в объятиях. Похоже на чувство, когда держу Эмми, но при этом оно совершенно иное. К Эмми я испытываю любовь, ту отцовскую связь, которую никогда не смогу описать словами.